Из избы послышалась ругань и тяжёлые шаги. Крада с силой прижала ладонь ко рту Варьки, который уже давился беззвучными спазмами смеха, и сама чувствовала, как её собственные плечи трясутся.

— Попрыгай, дружочек милый, — прошипела Крада, смакуя неправильное, но такое сладкое удовлетворение.

Дверь распахнулась, и на пороге возникла тучная, растрёпанная женщина — мать Козя. Она окинула сына гневно-презрительным взглядом.

— Опять ты, как чокнутый⁈ Что орёшь? Какие колдуны?

— Мам, глянь! — Козь, всё ещё подпрыгивая, тыкал пальцем в отлетевшую лапу. — В пимах! Это ж порча!

Женщина тяжело спустилась на ступеньку, фыркнула, наклонилась, разглядела «порчу». Не торопясь, выпрямилась и с силой, со всего размаха, треснула сына по затылку. Звук был сочный, как удар по спелой тыкве.

— Порча? Ты, дурья башка, свои портянки неделю не стирал, они у тебя сдохли и куриную ногу отрастили! И снегом засыпал, чтоб не воняло! Я тебе что сказала? Снега для воды принести, а не пимы осматривать. Наблюдатель нашёлся.

— Ма-а-ам… Как в них… за водой-то? Вонь какая! И холодно! И… и… оно шевелится! — захлёбывался Козь, тряся пимом над снегом. Из голенища, вместе с комком грязного льда, выпало и расплющилось то самое студенистое нечто. Оно лежало на снегу, тускло поблёскивая в скупом свете из открытой двери. — Подбросили!

— А кто бросать-то будет? У кого руки-то из жопы растут, как у тебя?

Женщина скривилась, подошла ближе, потыкала в это дело валенком.

— Тьфу, мерзость! Из колодца проклятого, что ли? Кому опять дорогу перешёл? Скрал чего или зазря навет навёл? Вот же дала Рожена сыночка, пакость всей деревне…

— Да я-то что… Я ничего… — Козь вдруг весь съежился, притих и, шмыгая носом, отправился на задний двор, прихватив большое ведро для снега. Ногу в испорченном валенке он выворачивал странно, будто старательно отделял её от себя.

Из укрытия за поленницей Варька фыркнул, зажимая рот двумя руками. Плечи его тряслись, на глаза навернулись слёзы от сдерживаемого смеха.

— Всё, хватит, — Крада положила ладонь на плечо мальчишки. — Будет с него.

Они, пригнувшись, отползли от поленницы и, только выскользнув в соседний проулок, выпрямились. И Варька тут же согнулся пополам.

Его накрыло по полной. Он всё ещё пытался приглушить хохот рукавицей, но смех рвался наружу — хлюпающий, всхлипывающий, неудержимый.

— Ру-ко-жо-пый… — выдохнул он, давясь и фыркая. — Ве-дро… по-нёс…

Он тыкал пальцем в сторону дома Козя, вздыхал, снова заходился, и слёзы — не от горя, а от этого дикого, щекочущего живот веселья — катились по его лицу.

Крада прислонилась к забору и дала ему отсмеяться. Уголки её собственных губ сами собой дёргались, и она, наконец, сдалась, тоже расхохоталась звонко в голос.

Они хохотали, пока у них не заболели животы, и не потемнело в глазах. Смеялись над Козем, над куриной лапой, над его мамкой, которая сразу решила, что это он сам виноват. Как если бы они прорвались сквозь ледяную корку страха, и наконец глотнули воздуха.

Варька выдохнул и, ещё всхлипывая, выпрямился. Он вытер лицо рукавом, оставив на грубом сукне мокрые полосы.

— Всё, — прохрипел он, но глаза сияли. — Я больше не могу. Видела его рожу? Как он на лапу смотрел!

— Видела, — кивнула Крада. — А теперь — домой беги, и никому ни слова, помнишь?

— А ты?

— Я позже подойду, у меня еще дело есть, — Крада поёжилась от тяжести того, с чем ей сейчас идти к Велимире.

— Можно я…

— Нет. Ты идёшь домой, залезаешь на печь, и пока носа не высовываешь, понял? Чтобы Людва тебя видела. Иначе больше вообще никуда не возьму.

Варька как-то сразу весь скис и понуро поплёлся по проулку. Крада смотрела, как его маленькая, ссутулившаяся фигура растворяется в вечерней синеве. Потом развернулась и зашагала к избе на отшибе.

Велимира открыла не сразу. Крада слышала за дверью неспешные, шаркающие шаги, потом тишину — та, видимо, прислушивалась, вглядывалась сквозь щель. Наконец щёлкнула деревянная щеколда, дверь отворилась ровно настолько, чтобы впустить одного человека. Межмеженка не сказала ни слова, лишь отступила вглубь сеней, пропуская гостью. Весь её вид — сжатые губы, настороженный взгляд из-под нависших бровей — говорил красноречивее любых слов: ничего хорошего от очередного появления Крады она не ожидает.

— Скажи, — с порога спросила Крада. — А межу можно не на кость, а на что-то иное поставить? Как бы… наоборот, на дыру? Закрыть дыру?

Велимира смотрела на девушку, всё ещё не совсем понимая, что та от неё хочет, и Крада торопливо добавила:

— Ну, я была у вашей повитухи. У Лимы, которая роженицам помогает. Она сказала, что самое уязвимое у младенцев — пуповина или родничок. Либо завязать узел, либо закрыть водоворот, который Варьку под лёд тянет.

— А-а…

Пауза повисла в спёртом воздухе. Межмеженка обдумывала. Не вопрос, а саму его возможность.

— Межу на дыру… — проговорила она наконец, уже глядя не на Краду, а куда-то поверх её плеча, в пространство, где висели её собственные знания. — Нет. Напрямую нельзя. Это как сеть на ветер набросить. А вот завязать…

Она опять задумалась, и в избе стало тихо, только потрескивала лучина. Крада не дышала, ловя каждое движение её лица.

— Не слышала, чтобы кто-то так делал, но представить можно, — наконец сказала Велимира, возвращаясь взглядом в горницу. Голос её стал тише, будто она говорила не с Крадой, а с самой идеей, проверяя её на прочность. — Завязать… Нужна пуповина.

Она помолчала, давая этим словам осесть в тихом воздухе избы. Потом подняла на Краду взгляд, лишённый всякой теплоты — только холодный, практический расчёт.

— Но как мы её добудем? Со дна замёрзшей реки, у покойницы? Вырежем из того, что не успело родиться?

У Крады свело живот. Она слишком ясно представила: черную воду подо льдом, бледное, раздутое тело, и маленький, скрюченный комочек рядом с ним.

— Нет, — прохрипела она. — Не это. Нельзя… трогать.

Велимира кивнула, будто ожидала и даже одобряла этот порыв. Её губы на миг дрогнули — не улыбка, а что-то вроде усталой гримасы понимания.

— Значит, не настоящую, подменную, — заключила она. — Обманку. — Межмеженка развела руками пустыми ладонями вверх. — Из чего ж её сделать, коли не из плоти?

Велимира уставилась на Краду, и во взгляде был вызов: ты пришла с этой безумной идеей, значит, предлагай.

— А ты… — начала Крада, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Сможешь? Вообще… такое сделать?

— Я же говорю, раньше не слышала. Но в общем… — Велимира пожала плечами. — Я работаю не так с костью, как с памятью. С тем, что осталось после, не с телом, а со следом. Можно попробовать.

Крада замерла, нащупав эту ниточку. Догадка всплыла в сознании, выныривая из темноты.

— А если попробовать… — она говорила медленно, выстраивая мысль вслух. — Не след на земле или в воздухе… а на вещи? Взять вещь Зоры? Ту, что крепче всего помнит?

Шарфик, одиноко валяющийся на снегу у пустых саней. Последняя граница между живым телом и ледяной смертью.

— Вещь Зоры… — наконец проговорила межмеженка, словно пробуя имя на вкус.

Наклонилась вперёд, и свет лучины скользнул по лицу, высветив внезапный живой интерес в глубине глаз.

— Это правильно ты подумала. Духи долго чувствуют живое тепло, которое для людей выстыло до конца. Пуповина из памяти… — кивнула Велимира, и в этом кивке было уже не размышление, а начало плана. — Да. Может, и примет такую подмену. Уцепится. А если уцепится… тогда и завязать можно будет. Намертво.

Она тяжело вздохнула.

— Но это не межа. Межа — она честная, ты тут, оно там. А это подмена. Обман для голодного духа. Если он почует фальшь… Он вещь разорвёт и в Варьку вцепится вдвойне. Ибо ему не только путь пытались преградить, ещё и над его болью посмели шутить. Риск велик.

Велимира некоторое время сидела молча, сцепив пальцы. В избе было тихо, только где-то в углу потрескивала лучина, да ветер лениво шевелил ставню. Крада ждала, не торопя. Она уже знала этот прищуренный взгляд, эту глубокую борозду между бровями — так Велимира не отказывала. Она прикидывала. Взвешивала на незримых весах шанс спасения мальчишки и риск страшной, неминуемой расплаты.