Волег внимательно слушал, склонив голову набок.
— Он сказал, что будет ждать Самой Длинной Ночи, — продолжала она, глядя не на птицу, а куда-то в пустоту двора, где висели сосульки.
Крада замолчала. Волег тихо щёлкнул клювом, будто ловя невидимую мошку. Потом слетел со своего насеста, устроился рядом с ней. Потянулся и осторожно, без привычной птичьей резкости, ткнулся клювом в её забинтованную ладонь. Говорил словно: «Я здесь, вижу твою рану и переживаю».
Этот простой, немой жест растрогал её больше, чем любые слова. В горле вдруг запершило. Крада провела пальцами по его плотной, упругой спине, ощущая под перьями силу и жизнь.
— Глупый, — прошептала она. — Самый глупый и самый любимый на свете кречет. Что мне делать-то?
Он, конечно, не ответил. Просто прижался теплым боком к её колену и замер, наблюдая за двором, за вороной, которая с карканьем снялась с соседской крыши, за клубами пара, вырывавшимися из её рта.
— Любимый кречет, потому как я с другими птицами не знакома, — опомнившись, на всякий случай уточнила Крада, чтобы он ничего лишнего и не удумал.
Из-за угла послышался скрип — Людва вышла в сени за дровами. Крада вздохнула и встала, отряхивая снег с подола.
— Ладно, часовой, — сказала она Волегу. — Сторожи тут, а я пойду Леся проведаю. Если Мокоши угодно, жив он ещё.
Волег взмахнул крыльями, вернулся на амбар и снова уселся, превратившись в неподвижную, бдительную статую. Его взгляд был устремлён уже не на неё, а за околицу, в сторону реки.
В избе пахло остывшей золой и сном. Людва молча поставила на стол чугунок с кашей. Глаза её были красными, опухшими, но движения — резкими, отточенными, будто она мысленно выполняла тяжёлую и необходимую работу. Она смотрела не на сына, а сквозь него, сосредоточившись на какой-то своей внутренней точке, где копился страх, слишком большой, чтобы выплеснуться слезами.
— К Митричам пойду, — сказала Крада, допивая чай. — Леся проведать.
Людва кивнула, не глядя. Её молчание было густым, как смола.
На улице деревня притворялась обычной. Дымок из труб, скрип колодезного ворота, далёкий лай собаки. Но ритм был сбит. Движения людей — осторожны, взгляды — скользящие, быстрые. Словно все разом вспомнили старую истину: днём ты можешь делать вид, что мир принадлежит тебе, но ночью его хозяева меняются.
Митрич встретил Краду у избы. Лицо его было серым от усталости.
— Входи, — буркнул он. — Бредит.
Лесь лежал на той же лавке, привязанный за запястье верёвкой к матице, переодетый в сухое. Он был здесь и не здесь. Глаза открыты, смотрят в потолок, но видят что-то иное. Губы шевелятся, выдавая один и тот же, заезженный шёпот:
— … между… ни там… ни тут… холодно… мам?
Последнее слово звучало как жалобный вздох запертой в ледяной ловушке души.
Его бабка с роскошной чёрно-золотой гривой волос, которая неуместной казалась и к ее осунувшемуся лицу, и к бредящему Лесю, была тут же. Глянула на входившую девушку, в глазах зажглось неожиданно что-то вроде благодарности.
— Покойницу кличет. Мамка его с отцом пять лет назад в лесу сгинули, — кивнула Краде. — За сушняком отправились, да на медведя нарвались. Только одёжу окровавленную и нашли. Он с братом на моих руках остался. Ну я не жалуюсь, мальчишки уже большие были, помощь, не обуза. А потом Дань, старший мой внучок, на границе погиб. И война-то уже закончилась, так, зазря, в одной из тех стычек, что время от времени случаются.
Крада кивнула. Она уже осматривала Леся: приподняла веко, глянула в зрачок, приложила ладонь ко лбу и к животу, проверила пульс на шее. Холод отступал, но тело было вялым, как тряпичное. Кожа и не ледяная, и не тёплая — прохладная, восковая. Не дрожал Лесь, что плохо — значит, силы на исходе.
— Напоили чем? — спросила Крада, не глядя на бабку.
— Водичкой тёплой с мёдом. Не глотает хорошо, попёрхивается.
— Лёд у него изнутри ещё не весь сошёл, — констатировала Крада. — Значит, и кровь густая, еле течёт. Надо разгонять.
Она осторожно откинула шкуры, осмотрела ступни, пальцы. Цвет был бледным, но не синим, не почерневшим — слава Мокоши, плоть ещё жива, не начала отмирать. Но кровь в жилах еле шевелилась.
— Дайте грубую, но мягкую тряпицу, — сказала Крада. — Суконную.
Взяв принесённое сукно, она села у ног Леся и начала методично, с силой растирать ему ступни, лодыжки, икры. Не до красноты, а до лёгкого порозовения и ощущения, что кожа под пальцами стала хоть немного живой. Это была тяжёлая, монотонная работа, требующая усилия.
— Ты… знаешь, что делаешь? — не выдержала бабка, видя, как внук морщится даже в забытьи.
— Батюшка учил, — коротко бросила Крада, не останавливаясь. — Кого стынь сжимает изнутри, тому кровь разгоняют, когда тело уже не ледяное. Снаружи внутрь и снизу вверх. Растирание, потом сухое тепло и тёплое питьё.
Она работала молча, сосредоточенно. Это успокаивало. Пока руки заняты делом, в голову дурные мысли не лезут.
Через какое-то время кожа на ногах порозовела по-настоящему. Дыхание Леся стало чуть глубже. Он даже проглотил, не поперхнувшись, когда Крада, закончив растирание, влила ему в уголок рта ложку медовой воды.
— Вот, — выдохнула она, отставив кружку. — Теперь положите к его ногам и по бокам мешки с тёплой, нет, горячей солью или песком. Грелками послужат. И продолжайте поить по ложке, но часто. Каждые полчаса. И это…
Батюшкины слова, произнесённые с досадой много лет назад, всплыли в памяти ясно, будто вчера: «Запомни, шальная, хоть основное: если стынь до самого нутра дошла и сердце еле бьётся — ищи Стожар. Папоротник красный, что у болот растёт. Отвар его кровь погонит. Только осторожно: переборщишь, сердце и порвётся».
Но сейчас Крада не была уверена, как этот папоротник выглядит. Знает только, что красноватый. И какой зимой у болот папоротник? Возможно, в батюшкиных запасах нашлось бы что-то подходящее, да все пожитки ее и припасы в княжьем тереме и остались. Сбегала-то налегке, когда узлы паковать?
— А, — тяжело вздохнув, махнула Крада рукой. — Хоть так, хоть этак — безнадега.
— Ты о чём? — встрепенулась бабка.
— Травка есть такая, красная, у болот растёт. Стожар называется, — пояснила Крада. — Только где ж ее взять?
— Запасливая баба всегда про чёрный день клочок лета припрячет, — вдруг слабо, но улыбнулась бабка Леся. — Велимира собирает и сушит, если что-то нужно, можно у неё спросить. Хочешь, схожу?
И точно! Как Крада могла забыть про межмеженку? Тот запах трав, что в избе стоял… Совсем дурная стала от всего, что в последние сутки навалилось.
— Не, — повертела она головой. — Я сбегаю.
Если сейчас объяснять бабке Леся, то, что она сама очень смутно представляла, получится разговор глухого с немым.
Она вновь накинула епанечку и вышла. Две соседки, о чем-то переговаривающиеся у плетня, замолчали, когда Крада ступила на тропинку. Их взгляды, острые и недобрые, впились ей в спину. Везде она чужая.
Только Крада и Волег, который тоже нигде так и не пригодился. Это их и объединяло, получалось так, что вместе они и были друг у друга. Крада ловила эти взгляды: чужачка со своей странной птицей беду принесла. Без слов висело в воздухе, гуще дыма. И никак не объяснить, что беда в их избах давно до её прихода таилась, да и Леся она спасла, а ценой чего, сама до сих пор не знала. Да и не хотела Крада ничего объяснять, пусть их, ей не привыкать. Иногда только обидно делалось на душе, но обида — не беда, тут же таяла как облачко.
Путь к избушке межмеженки лежал через всю деревню, мимо пожни, где ветер, свободный от заборов, дул ровно и зло, вытягивал из души последнее тепло, и Крада остановилась, давая ему остыть — и себе, — и повернулась лицом к реке.
Оттуда, из-за рыхлого снежного вала, тянуло тем же безжизненным холодом, что и из тела Леся, и она знала: там, подо льдом, ждал Неждан. Он не просто ждал, а болел — тоской, обидой нерождённого, жадностью к теплу, — и она, сама того не желая, подсобила ему тоску облечь в волю.
