Вопрос был брошен с вызовом, но без злобы. Скорее с любопытством, замаскированным под привычную грубоватость.

— Духи везде одни, — спокойно ответила Крада. — Только имена разные. У меня домник постирушками всякими занимался. Лизун. Сноровистый, но слабенький. Жара в печку подкинет, пол помоет, а вот воды натаскать или дрова порубить — это моё занятие было.

— А род твой… — начал кто-то, да осекся. Понятно, что в самый Морок человек, у которого в семье всё в порядке, не будет по чужим углам смертельный холод пережидать.

Лесь перестал улыбаться. Он смотрел на Краду так, будто пытался разглядеть контуры той другой, далёкой жизни, из которой она явилась.

— Сейчас сирота я, — сказала, как отрезала. — Считайте, что во всем мире только я да кречет.

— Да ладно вам, чего пытаете? — как всегда, вступилась Тася.

И Лесь наклонился вперёд, упёрся локтями в колени:

— Ну что, — сказал он громче, — играть будем или языки чесать? Кто первый в «Ткань»? А то сидим, как пни на коровьем кладбище.

Со стола быстро смахнули крошки и кружки. Принесли старую, вытертую до блеска льняную скатерть и высыпали на неё из лоскутного мешочка «богатство» для игры. Предметы, выложенные в круг, были немыми свидетелями обыденной жизни: стёртый напёрсток, пуговица-«жук», колечко из медной проволоки, гвоздь, закрутка из бересты.

«Ткань» была местной игрой долгой ночи. Правила просты и коварны: все садятся в круг. Ведущий начинает историю — любую. Следующий должен её продолжить, но обязательно вплести в повествование новый предмет, который он вытаскивает из кучи и показывает всем — колечко, ножик, платок. История обрастала деталями, путалась, и нужно было не только запомнить всю цепочку предметов, но и сделать рассказ хоть сколько-нибудь связным. Проигрывал тот, кто терял нить или не мог придумать, как всунуть в сказку свой гребень или ржавый гвоздь.

Начала Тася. Её история была про девушку, которая пошла в лес по серебряные ягоды. Следом шёл рыжий и конопатый Сван, он показал всем закрутку из бересты и вплёл в сюжет хитрую ловушку на лешего. История покатилась дальше, обрастая ключами, разбитыми горшками, птичьими перьями. Воздух в избе сгустился, стал вязким от вымысла.

Когда очередь дошла до Крады, перед ней лежало запылённое веретёнце, маленькое, под детские ладошки. Предыдущий рассказчик, девчонка лет пятнадцати, загнала героиню в болото, к кикиморе.

Крада взяла веретёнце. Оно было холодным и неровным.

— И поняла тогда Малаша, — её голос прозвучал тихо, но чётко, заставив всех притихнуть, — что кикимора не злая. Она просто забыла, как выглядит солнце. И стала она сучить нить… не из пеньки, а из тумана. Для памяти, чтобы вспомнить дорогу домой. Но нить эта была хрупкой и рвалась от любого шороха.

Она покрутила веретёнце в пальцах. И странное дело — в жаркой избе на миг показалось, что от него и вправду тянется тончайшая, едва видимая струйка холода, оседая на тёплой скатерти призрачным инистым кругом. Кот на коленях насторожил уши, зашипел почти беззвучно и спрыгнул, отряхивая лапы, будто ступил в лужу.

Лесь, чья очередь была следующей, смотрел не на предмет, который ему передали — замусоленную деревянную ложку, — а на Краду. Его насмешливость куда-то испарилась.

— Память у ваших кикимор… — буркнул он. — Или ты не про кикимору?

— Ты думаешь, я про себя? — прищурилась Крада.

Лесь пожал плечами.

— Кто дорогу теряет, тот потом всё время ищет, к кому бы прибиться.

В избе даже печь как будто перестала потрескивать.

— Чего ты её всё время цепляешь? — проворчала Тася.

— Злой Лесь стал, — сказала девка с косой через плечо. — Не раньше, а вот с того года.

— Ага, — добавил другой. — Как будто всё время ждёшь, что тебе поперёк встанут.

Лесь хмыкнул, но не ответил.

— А ещё, — вдруг сказала Крада, не повышая голоса, — ты всегда первым лезешь туда, где и так тесно.

Кто-то усмехнулся, кто-то отвёл взгляд.

— Это ты сейчас что сказала? — спросил Лесь.

— То, что хотела, — пожала она плечами.

Он собирался огрызнуться, но осекся и вместо этого фыркнул:

— Гляди-ка, как хотела. И давно?

— С тех пор, как ты снегом кидаться начал, — отрезала она.

Кто-то расхохотался, напряжение спало. Лесь обратился к ложке в своей руке:

— А потом пришёл дядька с этой самой ложкой, да и съел всё болото вместе с кикиморой. Конец. Всё, Дрон, твоя очередь, выворачивайся.

Кто-то хлопнул в ладони, будто разрывая на клочья остатки сказки. История развалилась сразу, как только её объявили законченной: предметы лежали на столе, но уже никому не хотелось их трогать. В избе стало слишком жарко для слов. Воздух гудел от смеха, от перебранок, от чужих локтей и коленей. Скованность исчезла, ужас и усталость уходящего дня канули в дымке новых событий. И сейчас время было развлекаться.

— Хватит языками молоть, — сказала девка у печи, сползая с лавки. — Встанем, а то задницы примерзнут.

— Да она у тебя и так крепкая, что ледяная, — отозвались из угла.

Лавки заскрипели, кто-то наступил кому-то на ногу, кто-то ругнулся, но без злости. Народ поднялся, сбился в кучу — тесную, живую, шумную.

— В «цепь» давайте, — предложил кто-то. — Самое то, чтоб согреться.

Встали плечом к плечу, сцепили руки. Ладони были тёплые, чужие, влажные от взвара и смеха. Крада оказалась в середине, почувствовала, как слева чья-то ладонь сжала сильнее, чем нужно, а справа — дрогнула.

Против неё вышел Лесь. Он скинул полушубок, остался в грубой, залатанной на локтях рубахе. Мышцы на его предплечьях бугрились при свете лучины. Он окинул цепь взглядом, задержался на Краде на долю лишнего мгновения — и, будто нарочно, шагнул вперёд именно в её сторону. Запахло тёплым потом, дымом и чем-то острым, молодым — азартом и вызовом.

— Не удержишь, — сказал Лесь негромко, и в его глазах вспыхнул знакомый огонёк.

— Не беги, — ответила она так же тихо, чувствуя, как ладони соседей по цепи сжимаются чуть сильнее. Все замерли в предвкушении.

Он рванулся. Она устояла — не силой, а упрямством. Его ладонь соскользнула, он качнулся, потянул её за собой, и они оба рухнули на лавку, под общий гомон.

— Ох ты… — выдохнул он, слишком близко.

— Вставай, — сказала она. — Ты тяжёлый. Чего опять улёгся?

Он усмехнулся, но поднялся. И вдруг, сам не зная зачем, бросил:

— Ты всегда такая?

— Какая? — спросила она.

— Не знаю, — честно сказал он. — Поперёк.

И в этот момент дверь рвануло. Она вывернулась внутрь с оглушительным треском рвущейся древесины и льда. В проёме, осыпаясь снежной пылью, возник сгусток ярости и боли, словно само исчадие бури. В глазах, этих янтарных, слишком человеческих глазах, бушевала такая мука и такая ревность, что кровь стыла в жилах.

Волег ринулся низко, сбивая со скамейки глиняную посуду. Прямо на Леся.

Тася вскрикнула. Дрон отпрыгнул, опрокинув лавку. Лесь, застигнутый врасплох, вскинул руки. Когти впились в поднятую для защиты руку, с хрустом разрывая ткань рубахи и кожу под ней. Мощные крылья хлестнули его по лицу, слепя и оглушая. Это не было нападение хищника на добычу, а яростная, бессильная трёпка, полная отчаяния того, кто может выразить себя только когтями и клювом.

— Да что же это! — заорал кто-то.

— Отгоните!

Но никто не решался подойти к вихрю из перьев, боли и ярости.

Лесь закрылся руками, отшатнулся, упал на колено.

— Убери его! — крикнули опять.

Крада, побледнев, вскочила.

— Волег! — её голос, обычно такой сдержанный, прозвучал как хлопок бича. — Хватит!

Имя, вырвавшееся наружу, заставило птицу вздрогнуть. Она замерла, всё ещё вцепившись в руку Леся, и повернула голову. Взгляд её, полный человеческой муки, встретился со взглядом Крады. В нём был и укор, и мольба, и бесконечная усталость. Затем когти разжались. Волег, полоснув клювом по щеке Леся, отскочил на матицу под потолком, уселся, не сводя горящих глаз с парня.