Притянув ее ближе, он издал стон, ощутив, как ее мягкая, ничем не стесненная грудь прижалась к его груди. Он чувствовал твердость ее сосков даже через собственную рубашку — крошечные точки жара, которые он жаждал сосать и катать между языком и зубами.

Молли одной своей маленькой рукой охватила его челюсть и удерживала именно так, как хотела, склоняясь к нему. Алларион восхищенно содрогнулся от этой демонстрации уверенности, приветствуя ее язык, вторгшийся в его рот.

Вот так, забирай то, что принадлежит тебе, азай.

Он позволил ей вести их в танце кусающихся зубов и сплетающихся языков, затаив дыхание в ожидании ее следующего требования. Алларион обычно был зачинщиком в любовных играх, и в роли доминирующего партнера крылось немало удовольствий. Но очень скоро он надеялся взять на себя всецелую власть над наслаждением своей Молли и показать ей, как искусно фэйри может ублажать свою азай.

И все же вид этой вспышки уверенности и силы от той, что в первые дни была так опаслива с ним, доставлял ему глубочайшее удовольствие. Он жаждал большего — ее требований, ее контроля. Он желал, чтобы она стала королевой, которой, как он знал, была рождена.

Осмелев, он провел руками под ее свободной рубахой, подушечки пальцев нашли обжигающе теплую гладь ее кожи. Дыхание его прервалось, ощутив ее шелковистую мягкость, и он тотчас понял, что ее текстура стала его любимой. Ничто более не могло сравниться с ней.

Она вознаградила его тихим стоном прямо в рот, а ее бедра опустились ниже, позволив его коленям ощутить часть ее веса. Его измученный, нетерпеливый член болезненно пульсировал от такой близости, умоляя хотя бы о лишнем сантиметре. Он жаждал ощутить поцелуй ее промежности там, даже сквозь слои ткани.

Он почувствовал, как по ее губам поползла ухмылка.

— Бесовка, — с притворным упреком бросил он.

— Мммм, — промурлыкала она, ее бедра начали покачиваться в сладких маленьких движениях, которые дразнили его член, отчаянно напрягшийся в тесном шве его штанов.

Когда он замер, не отвечая на ее поддразнивания, ее ухмылка стала шире. Он издал одобрительный гул, видя ее удовольствие, и с жадностью принял ее похвалу, что сыпалась на него дождем поцелуев.

Впрочем, он не был против и малой толики возмездия. Его руки устремились выше, охватывая ее ребра, пальцы скользили вдоль изгиба позвоночника. Он водил большими пальцами дразнящими, испытующими кругами под линией ее груди, ощущая, как та пылает. Ее плоть была одновременно и упругой, и податливой — искушение, в котором он нуждался все сильнее, словно боялся исчахнуть без него.

Ее аромат распустился в библиотеке, сладкий, мускусный, щекочущий основание его языка. Ее бедра задвигались быстрее, с отрывистыми, волнообразными движениями, в которых она искала свое наслаждение.

Ее поцелуи стали исступленными, жадными толчками, от которых кровь пульсировала в его жилах. Его руки стали требовательнее, жаждая ощутить полную тяжесть ее груди.

Но едва он обвил ладонью одну из них, чтобы принять ее вес, как Молли оборвала поцелуй и откинулась на его коленях.

Алларион уставился на нее в ошеломлении, пока она смотрела в ответ. Ее глаза затуманились вожделением, и он с жестоким удовольствием отметил, как ее губы распухли и порозовели от его ласк.

Глубоко вздохнув, Молли спросила:

— Так что же ты хотел мне сказать?

Он лишь моргнул в ответ.

Его голова откинулась на спинку кресла, и из горла вырвался короткий, хриплый смешок.

— Ах, сладкое создание, ты лишаешь меня и слов, и рассудка.

Ее ответный смешок — низкий, бархатный — был тем звуком, что, как он знал, будет преследовать его в грезах во время следующего долгого сна. Проказница коснулась губами его щеки, затем откинулась, чтобы дерзко улыбнуться ему.

Вновь положив руки на ее бедра, он насмешливо приподнял бровь, затем поднял Молли и усадил на край стола. Встав между ее раздвинутых ног, заполнив собой все ее поле зрения, он уперся ладонями по обе стороны от нее.

Он видел, как расширились ее зрачки, а очаровательный пульс забился в ямочке у основания горла. Алларион замер над ней на долгое мгновение, возвращая себе те самые слова и рассудок. Было необходимо выдержать ее испытание, победить в ее вызове.

Когда придет время, он уложит ее на ближайшую поверхность и не выпустит их обоих несколько дней. Он возьмет каждую часть ее снова и снова. Он будет вкушать, ублажать и пожирать — хотя он начинал подозревать, что никогда не насытится по-настоящему.

Не после той мучительной боли, что она в нем пробудила.

Схватив письмо со стола, он поднес его к уровню ее глаз.

— Нас вызывают в Дундуран.

Игривость мгновенно сошла с ее лица, когда она протянула руку, чтобы взять послание. Ее глаза пробежали по строкам, а на лбу залегла тревожная складка.

Алларион сожалел, что именно ему выпало разрушить их игру, и ему не нравилось, как она смотрела на него теперь — с неуверенностью, едва встречая его взгляд.

— Ты… хочешь, чтобы я поехала с тобой?

— Да. Ты хозяйка этого поместья в той же мере, в какой я — хозяин. Мы пробудем несколько ночей в замке.

— С леди Эйслинн? — ее глаза расширились от изумления.

— Именно. Все землевладельцы могут остановиться в замке на время проведения совета.

Он не пропустил вспышку воодушевления, блеснувшую в ее глазах, но она все еще колебалась.

— И… ты уверен, что хочешь, чтобы я поехала?

— Безусловно, — изогнутым пальцем он приподнял ее подбородок, заставив встретить его непоколебимый взгляд. — Ничто не изменится, сладкое создание.

Молли медленно кивнула, и Алларион решил, что придется удовлетвориться этим. Пусть она сама увидит, как гордится он тем, что она — его азай.

— Итак, у тебя есть вопросы, или мне следует уложить тебя на этот стол и показать, как фэйри предпочитает ублажать свою пару?

Румянец расцвел на ее щеках, и Молли вернула свою томную улыбку.

Приложив ладонь к его груди, она спрыгнула со стола, и ее тело медленно скользнуло вдоль его. Алларион сдержал стон.

Бесовка.

— Если мы скоро поедем в город, то мне, пожалуй, следует отправиться спать, — промолвила она, устремив на него свои большие карие глаза и бросая ему вызов.

Но он не сломается. Она сама придет к нему, скажет, когда будет по-настоящему готова. Не дразня и не испытывая, а с принятием и желанием.

— Тогда спокойной ночи, сладкое создание. Пусть тебе приснятся сны обо мне.



Молли вошла в свою спальню и закрыла за собой дверь, ее ум перебирал события последнего часа. Она хотела обдумать перспективу поездки в Дундуран, проживания в самом замке, но не могла мыслить дальше навязчивой пульсации между бедер.

Она не могла решить, довольна ли вечером и тем, что так и не обнаружила границ Аллариона. Боги, она зашла так далеко, что нашла свой собственный предел.

Ворча от прерванного вожделения, что было целиком ее собственной виной, Молли походила по комнате несколько напряженных мгновений, прежде чем резко бросить:

— Дом, проигнорируй меня на час, прошу!

Ящики комода открылись и закрылись, после чего воцарилась тишина. Все затихло, так что единственными звуками остались завывающий снаружи ветер и ее собственное взволнованное дыхание.

— Дом?

Когда ничто не заскрипело и не зашумело в ответ, Молли решила, что придется довериться — дом обратил свое внимание в другую сторону.

Бормоча что-то под нос, Молли сдернула с себя штаны и забралась в свою большую, мягкую, пустую постель. Плюхнувшись на спину, она раздвинула ноги и приступила к делу.

Стон вырвался из ее губ, когда она ощутила, насколько горяча и влажна она была. Судьбы, она совсем забылась с ним в библиотеке. Она ласкала себя с воспоминаниями о том, как ритмично двигалась на его коленях, дразня твердый стержень члена, что угадывался под тканью его штанов. То, как он рычал и стонал в ее жадный рот, заставляло ее лоно сжиматься, и у Молли не оставалось выбора, кроме как задействовать обе руки — скользя двумя пальцами внутри себя, в то время как другой описывала круги вокруг клитора.