— Ты вкладываешь мне в уста слова, которых я не говорил! Мне не нужна твоя благодарность — я хочу твоего счастья! Разве это так ужасно?

— Потому что ты не знаешь, что сделает меня счастливой. Ты даже не спросил!

— Я пытаюсь понять! — вскричал он. Голубые блуждающие огоньки вспыхнули ярче, отражая его возмущение. — Я хочу знать о тебе все, но ты не даешь мне ни малейшего шанса! Ты отказываешься даже допустить возможность того, что…

— Не смей на меня кричать! Я не просила всего этого. Я не хотела здесь оказаться.

— Неужели все так ужасно? — он широко раскинул руки. — Все это — для тебя, и все же я злодей?

— Это не для меня. Это для тебя, Белларанда и твоей загадочной подруги, которая может так и не приехать. Ничто здесь не для меня, так что не смей пытаться вызвать у меня чувство вины. У меня была жизнь, Алларион. Пусть не идеальная, но моя.

— И теперь эта жизнь может быть здесь. Неужели та жизнь в таверне была так прекрасна? Разве это было твоей мечтой?

— Нет! Но я хотела сама это понять! А ты у меня этот шанс отнял!

К его ужасу, новые слезы катились по ее щекам, а ее взгляд был полон всей боли и предательства этого мира. Ледяная рука неудачи сжала его, превращая гнев в плотный шар сожаления.

— Молли… — он не смог сдержаться и протянул к ней руку.

— Нет! — она вздрогнула. — Просто оставь меня в покое!

В отчаянии он смотрел, как она выбегает из ложного подвала, оставляя его одного в угасающем свете блуждающих огоньков.

Алларион застыл неподвижно, в ушах звенело, будто что-то треснуло. Грудь ныла от пустоты — словно все внутри последовало за ней.

Плачущая пара, начало, построенное на лжи…

Его предположения и решения привели к краху — и это была целиком его вина. Он боялся, что эта потеря окажется роковой — ударом, от которого не оправиться. Если он проиграл, если не сможет ни завоевать ее, ни убедить… что тогда останется?

Он дал слово Хакону — но, что важнее, пообещал Молли, что если она захочет уйти, он ее отпустит.

Если она уйдет, если он действительно проиграет эту битву… ему придется сдержать слово. И это разорвет его надвое.

Алларион мог думать, что добился своего, вручив Брому Данну тот мешок с золотом. Но на самом деле — не добился ничего.

12



Молли сделала единственное, что могла — заперлась в своей комнате и не выходила. По-детски, конечно, но в этом странном месте, полном магии и тайн, она считала эту комнату своим единственным убежищем.

Конечно, это была иллюзия. В разумном доме, подчиненном воле фэйри, не было места, по-настоящему скрытого от него. Но ночь прошла, затем наступило утро, а он так и не появился на пороге — и она приняла эту передышку с благодарностью.

Свернувшись калачиком на подоконнике, Молли усталыми, заплаканными глазами наблюдала, как солнце поднимается над лесом. В чаще мелькала тень — без сомнения, это Белларанд патрулировал территорию.

Она не слышала его мыслей с того дня — видимо, он научился блокировать ее. Что ж, тем лучше: у нее не было ни малейшего желания знать, о чем думает этот безумный зверь.

Теперь в ее голове оставалась только она сама — и места там и так уже не хватало.

Снова и снова Молли корила себя за очередную вспышку гнева. Хотя на этот раз все было иначе — в глубине души пылало праведное негодование. Из-за подлости Брома, обманувшего ее. Из-за высокомерия Аллариона, уверенного, что всегда знает лучше.

Мысль о любом из них вызывала тошноту.

Новая волна слез подступила к глазам, но Молли сдержала их. Она так устала от слез — и от того, что мужчины помыкают ею. С десяти лет она жила, пытаясь угодить, умиротворить или избежать мужчин. Они хватали ее, чего-то требовали, уговаривали, дразнили и приказывали.

Что ж, с этого момента — хватит.

Алларион мог быть фэйри, но все равно оставался мужчиной. И в тот момент Молли ненавидела всех мужчин.

Пусть он обладал той потусторонней красотой фэйри и всеми деньгами мира, пусть его слова были сладки, а обещания нежны — но к чему в итоге все это сводилось? К нулю. Со всей своей магией, богатством и тайнами он оказался таким же, как все остальные. Делал что хотел — ради собственных целей.

Молли тошнило от того, что она была разменной монетой.

Что она могла с этим поделать — было совершенно другим вопросом. Несмотря на часы, проведенные у окна, она так и не приблизилась к созданию плана побега. Если дом ее не остановит, то единорог — точно. Какая уж тут надежда?

Хотя ноги давно затекли и одеревенели, Молли сжалась еще плотнее. Запертая в своей комнате, она никогда не чувствовала себя такой беспомощной.

И она ненавидела его за это.

Впрочем, себя она тоже ненавидела — за то, что позволила всему этому случиться. За то, что не разглядела замысел дяди. Конечно, он сказал бы что угодно, лишь бы отправить ее с Алларионом — Молли видела тот мешок с золотом, и это, оказывается, была лишь половина обещанного.

Если бы не вся омерзительность ситуации, ей могло бы даже польстить целое состояние, которое за нее заплатили.

От этой мысли ей становилось еще горше. Она должна стоить дороже двух мешков монет — для дяди, для потенциального мужа, для самой себя. Проблема была в том,… что Молли и сама не всегда в этом была уверена. И тогда, неудивительно, что все вокруг ценили ее так низко.

Ее мысли ходили по кругу все утро, пока сознание не затянула туманная пелена. Глаза воспалились от усталости, а язык прилип к небу от жажды. Если так продолжится, ее ждет жестокий приступ мигрени, но Молли просто не могла найти в себе сил пошевелиться.

Она все еще сидела там, когда в начале дня раздался стук в дверь.

Молли не ответила, но Алларион все равно вошел. Мельком она заметила, что он принес поднос с разнообразной едой: яблоки, сыры, репа и что-то похожее на неразмоченный овес. Возможно, это выглядело бы забавно — его попытка собрать поднос, когда он сам не ест — если бы внутри не было лишь апатии и жалости к себе.

— Дом сообщил мне, что ты сегодня ничего не ела, — тихо произнес он.

Молли угрюмо уставилась в потолок.

— Сплетник.

— Не сердись на него слишком, — медленными шагами он пересек комнату и поставил поднос на крышку сундука. — Он беспокоится о тебе — как и я.

— Беспокоится. Ты знаешь, как страшно думать, что сам дом шпионит за мной? Что все здесь работает против меня, чтобы удержать?

Его губы сжались от досады.

— Могу представить, да. Но прошу, не бойся, милая. При всей магии здесь и единороге снаружи, именно ты обладаешь наибольшей силой в этом поместье.

Молли фыркнула.

— Конечно. Прости, если я не верю.

— Дом обожает тебя — кажется, даже больше, чем меня. Ты разговариваешь с ним. Белларанд образумится. А я… ты можешь просить меня о чем угодно.

— Многого я не могу попросить, — парировала Молли. — Или ты уже забыл о своей загадочной подруге?

— Нет. Это не моя тайна, по крайней мере пока. Но и тебе она откроется со временем. Это единственная тайна, что я храню — все остальное ты можешь узнать. Тебе стоит только спросить.

— И почему я должна верить, что все, что ты говоришь — правда?

Жила на его шее и виске напряглась — знак, который Молли узнала со вчерашнего дня, признак растущего разочарования.

— Я каждый день доказывал это тебе. Я показывал тебе, кто я — если бы ты только остановилась и посмотрела.

Прикусив щеку, Молли отвернулась. Он звучал слишком убедительно, и ей это не нравилось.

— Я не хочу снова спорить, — вздохнула она, прислонившись головой к оконному стеклу.

— Я пришел не для спора. Я лишь хочу поговорить с тобой, прояснить то, что затуманено между нами.

— Думала, ты уже устал от меня.

Было совершенно ясно, что ее вспышки гнева выбивали его из колеи. Вчера она даже почувствовала некоторое удовлетворение, зная, что, какой он ни представлял ее раньше, он не ожидал, что она посмеет кричать в ответ.