К ее изумлению и полнейшему удовольствию, ему не потребовалось много времени, чтобы раздобыть клавесин.

Однажды утром она наблюдала, как инструмент медленно двигался по подъездной аллее, гравий под ним перекатывался мягкими волнами. Молли не могла не рассмеяться и покачать головой от странности происходящего — к этому уже следовало привыкнуть.

Как только клавесин подъехал к парадным ступеням, дом взял на себя перемещение инструмента. К тому времени, как они вошли в ее будуар, дом как раз устанавливал клавесин на место.

С размахом, Алларион уселся за инструмент, перекинув плащ через сиденье. Роскошная ткань разлилась у его ног водопадом сверкающего черного бархата. Его изящные пальцы плавно заскользили по клавишам, проверяя звучание.

Молли села на скамью рядом с ним, отвечая на его ухмылку, когда он наклонился, чтобы узнать, нравится ли ей.

— Нужно немного подстроить, — сказал он, пальцы его двигались почти слишком быстро, чтобы уследить. — Знаешь эту?

Музыка сменилась на знакомую мелодию, и Молли подпрыгнула на сиденье. Вместе они спели о милых девушках и несчастной любви, наполнив дом слегка фальшивой музыкой и их гармоничным дуэтом.



К удивлению Молли, даже Белларанд, после еще одной недели ее присутствия в поместье и понимания, что она намерена остаться, казалось, начал сдаваться. Не то чтобы она особо искала или нуждалась в уважении единорога, но было приятно знать, что ей не воткнут нож в спину, когда она отправится ухаживать за садом, который Алларион разбил для нее.

Молли любила считать себя легко приспосабливающейся, иногда даже умной женщиной, и она не гнушалась подкупом, чтобы добиться своего. Она начала тонкую кампанию по флирту с Алларионом, в основном чтобы понять, где проходит его грань. Как далеко она может зайти — ибо хотела знать, правду ли он говорил.

Что касается Белларанда, то, будучи не более чем чванливой лошадью с манией величия, Молли решила, что завоевать его если не привязанность, то хотя бы одобрение можно было через желудок.

Большинство самцов были похожи в этом. Те, что едят, по крайней мере.

Ухаживая за садом, она взяла в привычку выдергивать для него морковку. Они еще не созрели, но единорог, казалось, наслаждался мелкими корешками.

Молодые — самые сладкие, сказал он без тени раскаяния.

Молли проглотила ужас и продолжила свою кампанию, позаботившись раздобыть дополнительные крупные моркови, когда они в следующий раз поехали в Маллон.

Крупные моркови быстро стали фаворитом. Вскоре у Молли появился огромный домашний вредитель.

Тот, которому нравилось пугать ее до полусмерти.

При открытой верхней половине двери для послеобеденного ветерка, Белларанду было легко просунуть голову на кухню, и он обожал делать это внезапно, никогда не предупреждая о своем приближении.

Он оскаливал зубы в лошадиной ухмылке всякий раз, когда она что-то роняла или проливала.

На этот раз, однако, она лишь подпрыгнула, когда он просунул свою большую черную голову в дверь.

Я требую больше моркови, человек.

Молли даже не посмотрела на него, продолжая стоять у плиты и помешивать сегодняшнее рагу.

— «Можно мне, пожалуйста, еще одну морковку, Молли?»

Презрительное фырканье пронелось по кухне.

Скакуны ужаса не умоляют.

— Быть вежливым не значит умолять, — пропела она. — Это значит иметь хорошие манеры.

Еще один мощный выдох, и Молли сделала все возможное, чтобы не смотреть на громадного единорога, занимающего одну половину кухни. Она занималась своим делом, резала овощи и помешивала рагу.

Наконец, когда Белларанд увидел, что она действительно игнорирует его, он топнул передним копытом по утрамбованной земле снаружи.

Ладно! Морковь, пожалуйста.

Звучало это скорее оскорбительно, чем вежливо, но Молли решила, что с чего-то надо начинать. Достав одну из своей кучи, она подошла к тому месту, где его голова висела над открытой половиной двери, но не отдала ее немедленно.

— Пожалуйста кто?

Его горячее, раздраженное дыхание отбросило ее волосы.

Пожалуйста, Молли, пробурчал он.

Довольная, Молли протянула морковь его хватательным лошадиным губам. И чуть не лишилась пальцев за свои придирки.

— Осторожнее! — вскрикнула она.

В следующий раз давай морковь быстрее, усмехнулся он, и она поклялась, что единорог подмигнул ей.

Жутковатый. Не было другого слова для этого единорога.

Молли бросила сердитый взгляд, возвращаясь к своему рагу, но не стала ябедничать на пони-переростка Аллариону, когда фэйри спустился по ступеням. Она хотела быть хорошим соседом с Белларандом, если не больше, и Молли никогда не была стукачкой.

Алларион уселся на табурет, и он со своим скакуном, казалось, были абсолютно счастливы наблюдать, как она готовит. Белларанд заржал своим ослиным смехом, когда она поручила Аллариону лущить зеленую фасоль, но быстро переключился на то, чтобы подначивать фэйри бросать ему стручки похрустеть.

— Я бы хотела, чтобы хотя бы часть из них досталась моему ужину, — ворчала она, когда очередная зеленая фасолина летела в широко раскрытую пасть единорога.



Алларион подавил смех, придав лицу виноватое выражение, и послушно отложил зеленую фасоль для своей азай, как она велела.

Трус, подколол Белларанд.

— Я это слышала, — пропела Молли у плиты.

Белларанд с приличной долей смущения отвел уши назад.

Она уже достаточно раз поручала ему лущить фасоль, так что Аллариону не нужно было следить за руками. Вместо этого у него был куда более приятный вид — его прекрасная азай, стоящая у плиты. Он не знал, замечала ли она, но на ее пухлых губах играла легкая улыбка, пока она слушала ворчание Белларанда.

Эти последние недели были одними из самых счастливых в долгой жизни Аллариона. Наличие спутницы вроде Молли наполняло его дни радостью. Работа в поместье и не была работой, когда она была рядом — то помогая, то занимаясь шитьем в укромном уголке.

Она предупреждала, что веселая, живая служанка — не ее истинное лицо, но у Аллариона были сомнения. Возможно, ее улыбки не всегда были такими широкими, но теперь, когда он видел больше ее настоящих улыбок, он понимал, как часто в таверне она натягивала это выражение. Теперь он знал, что искать — не только расширение губ, но и то, как морщились уголки ее глаз и появлялась ямочка на правой щеке.

Он учился, и это давало ему надежду.

Алларион знал за собой ярую жажду обладания, даже для фэйри. Собирать частички своей Молли, открывать все ее грани и скрытые кусочки, удовлетворяло его так, как ничто иное. Изучать ее, утолять любопытство о том, что она думает, что любит и чем наслаждается, давало ему именно то, чего он жаждал всю жизнь — цель.

Единственное, чего не хватало, — это Молли в его постели.

Но и здесь у него была надежда. Она никогда не была полностью невосприимчива к нему, даже когда злилась на него сильнее всего. Благодаря своим чутким чувствам, он ощущал на кончике языка, как ее тело иногда отзывалось на него. За прошедшие недели он начал подозревать, что она с ним флиртует.

Ее большие, как у лани, глаза, то, как она ухитрялась прижать или коснуться его своей пышной грудью, когда они оказывались рядом, находя оправдания, чтобы нежно положить руку на его предплечье — все это говорило о растущем интересе. Он не смел придавать этому слишком явного значения, опасаясь, что его отчаянная жажда может напугать ее.

Последнее, чего он хотел, — чтобы она снова заперлась в своей спальне.

Пока он узнавал Молли и она осваивалась здесь, в Скарборо, Алларион понимал, что должен сохранять рассудок и терпение. Еще немного, говорил он себе, лаская свой член в мыслях о ней каждое утро и каждый вечер.

Его голод по ней рос с каждым днем, — извивающаяся, безграничная тварь, что глодала его изнутри. Не раз он не мог удержаться от того, чтобы не подкрасться к ее спальне и не наблюдать, как она спит.