— И что мне делать? — спросила она, когда овсянка закипела.

— Все, что захочешь, — последовал его милый, но бесполезный ответ.

— Я уже валялась в постели и бесцельно скиталась несколько дней. Что, если я сегодня помогу тебе с твоим проектом?

— Абсолютно нет.

Она взглянула на него с удивлением, услышав его резкость.

Алларион покачал головой, быстро поправившись:

— Прости, сладкое создание. Просто сегодня я буду заканчивать с крышей, и ни при каких обстоятельствах я не позволю тебе подняться туда. Это опасно, — он склонил голову, глядя на нее из-под нахмуренных бровей. — Это как раз один из тех вопросов безопасности, о которых я говорил.

Молли кивнула в согласии.

— Хорошо. Мне и самой не улыбается перспектива забраться на крышу.

Его плечи расслабились в облегчении, и она заметила, как напряженно он себя держал в ожидании ее ответа.

— Тогда я могла бы составить тебе компанию?

Она взглянула на него, чтобы увидеть реакцию, пока переливала горячую овсянку в миску. Румянец пополз по ее щекам, когда она увидела, как его выражение лица смягчилось от ее предложения.

— Мне бы это очень понравилось.

Решив, Молли быстро управилась с завтраком и последовала за Алларионом, чтобы посмотреть на его проект. Он показал ей уменьшающуюся груду сине-серой черепицы, уже загруженную на блок. Закатав рукава до локтей, он взялся за веревку и начал тянуть, поднимая тяжелый груз наверх, к крыше четвертого этажа.

Молли с восхищением наблюдала, как напрягаются его предплечья, как выступают сухожилия и мышцы. Она сдерживала улыбку, думая, что он делает это нарочно, чтобы покрасоваться. Что ж, она полагала, это допустимо. Они были помолвлены — а предплечья у него и вправду были очень даже ничего.

Когда груз приблизился к балкону, он закрепил веревку и повел ее наверх, туда, где ждала черепица. Она смотрела, как он запрыгнул на скат у фронтона и с грацией взобрался на крышу.

Его длинные заостренные уши обросили на нее тень, когда он перегнулся через край, чтобы улыбнуться ей.

— Здесь ты должна быть в безопасности, и я буду тебя слышать.

— Ты уверен, что не предпочел бы общество птиц? — поддразнила она, наблюдая за горсткой голубей, собравшихся на керамической трубе.

Его выражение лица стало кислым.

— Честно? Нет. Они умудрились обгадить меня уже слишком много раз.

Молли согнулась пополам от смеха, вспугнув и голубей, и Аллариона. Прошло какое-то время, прежде чем она смогла взять себя в руки.

Когда Алларион приступил к работе, Молли крикнула ему:

— Почему ты делаешь это вручную? Почему дом не может… починить себя сам?

Вопросы казались такими глупыми, слова стояли в нелепом порядке, но тень Аллариона кивнула, словно она сказала нечто совершенно разумное.

— Дом — это самостоятельная сущность и может контролировать только то, из чего состоит. Его комнаты подобны конечностям, а все внутри составляет его тело. Он не властен над тем, что не является его частью, поэтому, пока новые материалы не станут частью его, он не может, скажем, заменить черепицу.

Брови Молли взлетели вверх — она удивилась, насколько это действительно имело смысл.

— Так, как только что-то добавляют в дом, оно становится его частью?

— Именно так.

— Значит… все мои вещи, которые я убрала сегодня утром, теперь часть дома?

Его стук молотком резко прекратился, и бледное лицо снова появилось над карнизом. Эти темные глаза уставились на нее. Молли замерла, ее сердце трепетало в волнении.

— Правда? — тихо спросил он.

— Правда. Значит ли это, что мои вещи теперь принадлежат дому?

— Они все еще твои, — заверил он ее.

Действительно, когда Молли отправилась в спальню за своим вышивальным проектом, она обнаружила, что одежда, которую она убрала в гардероб и сундук, была постирана и выглажена для нее.

— Как…?

Ставни радостно затрепетали, и Молли не могла не рассмеяться в ответ.

— Что ж, спасибо! Это спасет мои пальцы от мозолей.

Она вернулась на четвертый этаж в изумлении. Никакой стирки! Помимо того, чтобы приготовить еду, у нее оставалось так мало дел, чтобы занять себя. Ей правда нужно было найти себе занятие, поэтому она и взялась за свой проект.

Установив табурет, Молли уселась на балконе, наслаждаясь прохладным осенним днем, с шалью на плечах и вышивкой на коленях, болтая с Алларионом на крыше.

Они говорили обо всем на свете. Она узнала, что он один из пятерых детей, с двумя старшими сестрами и двумя младшими братьями. В годы после ухода со службы он навещал каждого из своих братьев и сестер, надеясь обрести цель и вдохновение в их занятиях. Хотя он многому научился у каждого, что оказалось полезным, ничто не стало его истинным призванием, как когда-то в юности — быть воином.

— Теперь, однако, — сказал он, заглядывая к ней и сверкая клыками в оскале, — я снова это чувствую.

— Обрел страсть к ремонту домов, значит?

Он рассмеялся над ее шуткой.

— Именно так, все знатные люди будут пылать завистью при виде моего мастерства.

Молли рассмеялась, откусывая зеленую нить. Пора было начинать с красной.

Она делала перерывы, чтобы поесть и размять ноги, но все равно была поражена, когда солнце начало садиться за деревья. Алларион вставлял последние несколько плиток, когда небо, пронизанное фиолетовым и шафрановым, темнело с приближающейся ночью.

Они провели весь день в беседах, работая над своими проектами. Молли почти закончила рукав, впечатленная своим прогрессом. Было удивительно, чего можно достичь, имея время, чтобы посвятить этому.

Алларион вернулся на балкон, выглядя довольным, как кот, проглотивший птицу. Его серебристые волосы были взъерошены и кое-где прилипли к голове от пота, а бледное лицо было испачкано грязью.

Улыбаясь, Молли достала платок, чтобы вытереть его лицо.

Только когда ткань коснулась его щеки, она заметила, как он замер. Ее глаза встретились с его, и они смотрели друг на друга, пока она заканчивала вытирать его.

Ее рука задержалась на его щеке, такой резкой и нечеловеческой. Ей почти хотелось… чтобы платок не разделял их.

Не отрывая взгляда, Алларион склонил голову и прижал губы к внутренней стороне ее запястья.

— Спасибо, сладкое создание, — пророкотал он о ее кожу.

— За что? — спросила она, убирая платок и руку обратно в карман.

— За сегодня. За твое общество. Надеюсь, тебе не было слишком скучно.

— Вовсе нет.

Он предложил руку, она вложила свою в сгиб его локтя и позволила провести себя обратно на кухню. При лучшем свете он попросил посмотреть ее вышивку и провел несколько мгновений, изучая узоры и цвета кончиком пальца.

Пока Молли готовила ужин, она украдкой поглядывала на него из-под ресниц, ее предвкушение натягивало как струну.

— Это прекрасная работа, — восхитился он. — У тебя взгляд художника, любовь моя.

Вспыхнув от удовольствия, она приводила необходимые опровержения — что она не так уж хороша и линии могли бы быть аккуратнее, — хотя внутри сияла от похвалы.

Они провели львиную долю дня, говоря о нем и его жизни в Землях Фэйри, чем Молли была вполне довольна, — теперь ее живо интересовало все, связанное с магией и фэйри, — но, продолжая восхищаться ее работой, он сумел перевести разговор на нее. Молли была куда менее склонна говорить о себе, но решила, что раз уж он потрудился спросить, она может и ответить.

— Сначала меня научила мама, — сказала она, — а я просто продолжала.

Алларион серьезно кивнул.

— А где сейчас твоя мать?

Потребовались усилия, но Молли рассказала ему свою историю. Всю. От жизни в деревне с родителями до чумы и переезда к дяде Брому. Алларион сидел молча, впитывая ее слова.

Когда она осмелилась взглянуть на него, чтобы понять, что он думает, с облегчением обнаружила в его темных глазах не жалость, а сочувствие. Было странно… Он не был особо экспрессивным человеком, но по взгляду она понимала — он страдал за нее. Это читалось в уголках его губ, в скорбном наклоне плеч. И в том, как он задавал вопросы, которые ей самой не приходили в голову — и слушал ответы.