— Первый раз, малышка, — его голос был хриплым от напряжения, когда он перевернул её на живот, мягко, но неумолимо укладывая на подушки. Он целовал её позвоночник, каждый позвонок, чувствуя, как дрожит её спина под его губами. — Я не хочу причинить тебе боль. Дай мне подготовить тебя. Всё будет хорошо, я обещаю.

Его пальцы, смазанные лубрикантом, который он с рыцарской предусмотрительностью нашёл в тумбочке неделю назад, были бесконечно бережными. Он растягивал её медленно, внимательно следя за малейшим сигналом её тела, заглушая её нетерпеливые всхлипы поцелуями в плечи, шепча слова ободрения, которые больше походили на молитвы. Он думал, что ведёт её.

Но он снова недооценил её.

Внезапно, с ловкостью и силой, которых он от неё не ожидал, она вывернулась в его руках. В следующее мгновение он уже лежал на спине, а она, оседлав его, нависла сверху, её распущенные волосы создавали тёмный шатёр вокруг их лиц. В её дымчатых глазах, таких близких, бушевала буря — страх, решимость, неистовое любопытство.

— Элис, подожди… — начал он, но было уже поздно.

Опираясь руками о его грудь, она медленно, с сосредоточенным видом, опустилась на него. Их глаза были прикованы друг к другу. Он видел, как её зрачки расширились от внезапного, шокирующего ощущения заполненности, как её рот приоткрылся в беззвучном крике. На её лбу выступили капельки пота.

Она замерла, вся её фигура выражала потрясение от перехода из мира теорий в мир неумолимой, преображающей реальности.

И тогда, преодолев первый шок, она сделала едва заметное движение бёдрами. Потом ещё одно. И ещё. Её глаза не отрывались от его лица, будто она читала в нём карту своих новых ощущений.

А потом её веки дрогнули, она запрокинула голову, обнажив длинную изящную линию шеи, и из её груди вырвался долгий, низкий, вибрирующий стон. Это был звук открытия, падения, обретения. Звук, от которого у Лайама помутилось сознание, и он, обхватив её бёдра, позволил себе наконец войти в этот танец, который она так бесстрашно начала.

Теория уступила место практике. Наблюдение — участию. А их брак по расчёту в ту ночь треснул по всем швам, уступая место чему-то хрупкому, новому и невероятно опасному. Чему-то настоящему.

Она годами жила в тюрьме условностей. И только с ним впервые смогла стать собой

Лайам лежал на спине, раскинувшись на смятых шелковых простынях, и чувствовал себя одновременно разбитым и невероятно живым. Каждая мышца в его теле приятно ныла, а в голове стоял густой, тёплый туман удовлетворения. Он с трудом повернул голову, наблюдая, как Элис — нет, Лиса — грациозно двигалась по комнате, завернувшись в его халат, который болтался на ней, как палатка, но от этого казался ему самым эротичным предметом одежды на свете.

— Ну и тихоня же мне в жены досталась, — произнес он, и его голос звучал непривычно хрипло. — Просто ангел во плоти. Кто бы мог подумать, что за этой маской…

Он сделал паузу, вдыхая воздух. Комната всё ещё была напоена её ароматом, но теперь он изменился, стал глубже, сложнее, смешавшись с его собственным запахом. — Ты пахнешь сейчас… так потрясающе. Совершенно иначе.

Он заметил, как её взгляд скользнул в сторону полки с её скандальной коллекцией, задержавшись на одной особенно сложной композиции у окна. Его глаза округлились в преувеличенном ужасе.

— Нет-нет-нет, солнышко, даже не думай! На ту, у окна, не смотри! Я тебя умоляю! — Он поднял руку в немой мольбе. — Там трое, и поза… чудовищно акробатическая. Я мужчина крепкий, но не резиновый. Дай мне хотя бы сутки на восстановление. А лучше двое.

Элис фыркнула, но поставила фигурку обратно с лёгким, почти слышным вздохом сожаления. В её движении была такая милая, живая досада, что Лайам едва сдержал улыбку.

Слабоват оказался её муж, — читалось в её выразительном взгляде.

Пока он пребывал в состоянии блаженного паралича, она успела совершить маленький подвиг. Исчезла в ванной, откуда вскоре донёсся шум воды и её тихое, совершенно неарийское мурлыкание какой-то мелодии. Потом, уже одетая в простые хлопковые шорты и футболку (которые на ней смотрелись как ещё один скандальный наряд из-за своей простоты и принадлежности ему), она скрылась на кухне.

Теперь она вернулась, неся поднос. На нём дымились жареные куриные ножки с травами, салат из зелени и помидоров и кусок шоколадного торта, который Бернард, должно быть, припрятал для особых случаев. В другой руке она держала бутылку бордо и два бокала, зажатые пальцами.

— Ты ограбила мой погреб? — слабо поинтересовался Лайам, наблюдая, как она ловко, одной рукой, выдёргивает пробку.

— Позаимствовала, — невозмутимо поправила она, наливая вино. — В качестве компенсации за моральный ущерб и нервное потрясение.

Она уселась на край кровати, подобрав под себя ноги, и принялась за еду с аппетитом, которого он у неё никогда не видел. Она обгладывала куриную ножку, не обращая внимания на этикет, отламывала куски торта пальцами и запивала всё это большими глотками вина. Лайам смотрел на это пиршество с немым восхищением. Его бледная, едва прикасающаяся к еде мышь исчезла. Её место заняла жизнелюбивая, земная женщина с блестящими от удовольствия глазами.

— И всё это время, — медленно проговорил он, отпивая из своего бокала, который она ему протянула. — Всё это время ты жила так втайне... Как ты вообще раньше выживала?

Элис отложила кость, вытерла пальцы салфеткой и вздохнула. Этот вздох был полон такой старой, глубокой усталости, что Лайам почувствовал внезапный укол вины.

— Не выживала. Просто существовала. Мои родители…

Она покрутила бокал в руках, глядя на тёмно-рубиновую жидкость.

— Они были сыщиками высшей категории. Рылись в моих вещах, читали дневники, которые я прятала с изобретательностью шпиона. Однажды, лет в шестнадцать, я скопила карманные деньги — те, что давали на «мороженое и книги», — и купила в интернет-магазине нижнее белье. Черное, кружевное. Даже не надела — просто хотела иметь. Его нашли.

Она горько усмехнулась.

— Ты можешь представить сцену? Лаура Вандерлин, размахивающая крошечными кусочками чёрного кружева перед моим отцом, как вещественным доказательством моего морального падения. Мне устроили допрос с пристрастием, неделю не выпускали из комнаты, отключили интернет. А потом… Потом начался тотальный контроль. Каждый мой шаг, каждый звонок, каждая встреча с подругами… Их родителям звонили, чтобы те доложили, о чём мы говорили. Мне читали лекции о долге, чистоте, чести семьи. Они вбивали мне в голову, что любое проявление… интереса к чему-то, выходящему за рамки вышивки гербов, — это удел падших женщин. Я к семнадцати годам искренне считала себя испорченной. Порочной. Просто за мысли.

Лайам слушал, и его первоначальная лёгкость уступала место холодной, нарастающей ярости. Он представлял эту хрупкую, пытливую девочку, загнанную в угол ханжеством и страхом.

— А почему не стала носить то, что нравится, здесь? — спросил он тихо. — У тебя же была полная свобода. И деньги.

Она посмотрела на него, и в её глазах мелькнула тень той самой, старой неуверенности.

— Боялась. Боялась, что ты посмотришь на меня так же. Что увидишь в этой одежде только похоть и вульгарность. Что будешь считать меня… дешёвкой. Той самой «шалавой», которой меня годами пугали. Я примеряла всё перед зеркалом в своей комнате. Танцевала. Представляла всякое… А потом снимала и прятала в самый дальний ящик. А эти вещи…

Она кивнула на полки и плакаты.

— Это был мой побег. Статуэтки… Когда я впервые увидела подобные работы на сайте одной маленькой студии, я не могла оторваться. В них была не какая-то обыденная пошлость. В них была красота. Изнанка той благопристойности, которую от меня требовали. А эти мужчины на стенах…

Её губы тронула едва заметная улыбка.

— Я искала тех, кто был похож на тебя. Тёмные волосы, определённая линия плеч… Я представляла, как мы… будем вместе. Не просто как супруги, а как… любовники. Как будем гулять, смеяться, ужинать при свечах. Как ты будешь смотреть на меня не как на экспонат, а как на женщину.