Однажды вечером в её лофте, заваленном дизайнерскими вещами и пустыми бутылками, она, наконец, взорвалась. Её красота, обычно такая ослепительная, исказилась гневом.

— Удобно устроился, — шипела она, расхаживая перед ним, как разъярённая пантера. — Завёл себе тихую, послушную куколку для выставки. Ухаживаешь за ней, полируешь, а мне? Мне достаются жалкие подачки между деловыми встречами! Ты думаешь, я этого не вижу?

— Софи, не начинай, — устало сказал он, массируя переносицу. Скандалы выматывали его больше, чем любые переговоры.

— Не начинай?! — Она резко остановилась перед ним. — Я устала ждать, Лайам! Хочешь продолжать получать то, что я тебе даю? Тогда разводись. Или, если твоя совесть не позволяет бросать недоделанную принцессу, — её губы искривились в злой усмешке, — пойди и займись наконец своей женой. Может, поймёшь, что спящая красавица — это скучно. А мне надоело быть твоим адреналиновым шприцем.

В её словах была мерзкая, отвратительная правда. Она била точно в больное место — в его собственное удобство, в его трусливое желание иметь и то, и другое, не платя по счетам.

В тот момент он посмотрел на неё — на её сверкающие глаза, идеальный макияж, на губы, которые так часто целовал, — и не почувствовал ничего, кроме ледяной усталости и острого желания выйти на свежий воздух, в тишину.

Он молча встал, взял пиджак.

— Ты куда? — её голос дрогнул, в нём впервые зазвучала неуверенность.

— Домой, — коротко бросил он.

— К ней? — это прозвучало как плевок.

Он обернулся в дверях. Его взгляд был спокоен и пуст.

— Да, Софи. К ней. Она, по крайней мере, не орёт.

Он вышел, хлопнув дверью. Грохот был оглушительным в тишине роскошного холла.

Спускаясь на лифте, он вдруг с болезненной ясностью вспомнил счёт по кредитной карте Элис. Он проверял его на днях автоматически, по привычке. За последние три месяца — ни одной транзакции. Ни цента.

Она не покупала ни одежды, ни украшений, не тратила деньги на развлечения. Тот лимит, который он дал ей как символ своей щедрости и власти, оставался нетронутым.

Она жила в его доме, но не принимала от него ничего, кроме крыши над головой. Это был немой, но красноречивый укор.

И по какой-то иронии именно эта мысль — о её молчаливой, стоической независимости — принесла ему в тот вечер странное, горькое утешение. В мире, где все что-то требовали, выпрашивали, шантажировали, она просто… молчала. И в этой тишине была какая-то непоколебимая сила, которую он только сейчас начал смутно ощущать.

Он искал способ выплеснуть гнев. Нашёл нечто, что сожгло его дотла

Лайам вернулся домой на три часа раньше обычного. Воздух в особняке был кристально тихим, наполненным лишь едва слышным гулом климатической системы и запахом полировки, которую Бернард наводил по утрам. Эта привычная стерильная пустота, которая обычно его успокаивала, сегодня действовала на нервы. В нём кипел остаточный адреналин от ссоры с Софи — грязный, едкий осадок гнева и фрустрации. Ему хотелось действия. Резкого, физического, примитивного выброса этой ядовитой энергии.

Его взгляд машинально скользнул по лестнице, ведущей в восточное крыло, где располагались её апартаменты. Элис, как всегда, была там, заперта в своей башне из слоновой кости. Мысль, грязная и резкая, пронзила сознание:

«Она твоя жена. По закону и по контракту. У неё есть обязанности. И сейчас она тебе обязана».

Он уже представлял, как поднимется, грубо откроет дверь без стука, застанет её за очередным скучным рукоделием. Увидит её испуг, её паническое отпрядывание. Возьмёт то, что принадлежит ему по праву. Это был бы акт мести — не ей, а всему миру: Софи, его родителям, её родителям, этой душащей клетке приличий.

Он сделал несколько шагов к лестнице, пальцы сжались в кулаки. Но тут же, с почти физическим усилием, отбросил эту мысль. Это было бы низко. Подло. Это было бы именно тем, чего от него все ожидали — животным поведением выскочки-нувориша. Он не опустится до этого. Не позволит себе стать монстром в собственной истории.

Он резко развернулся, намереваясь отправиться в спортзал, чтобы добить адреналин на тренажёрах. Но в этот момент его слух уловил нечто. Не звук, а скорее его отсутствие в привычной тишине. Затем — едва различимый, приглушённый стон. Не крик боли, а… что-то другое. Звук, настолько чуждый этой части дома, что он замер на месте, насторожившись.

Тишина вернулась на пару секунд, а затем донеслись другие звуки: приглушённый шорох, едва слышный скрип пружин, сбивчивое, учащённое дыхание.

И запах. Сначала лишь намёк, тонкая нить, вплетённая в стерильный воздух. Не духи. Что-то органическое, тёплое. Сладковатый, пудровый аромат розы, смешанный с чем-то молочным, кожным. Запах, от которого мышцы живота непроизвольно напряглись, а в кровь ударил мгновенный, первобытный импульс.

Он подошёл к её двери, затаив дыхание. Прислушался. За дверью слышались сдержанные, но явные звуки движения, подавленные всхлипы, от которых по его спине пробежал холодок, а затем волна жара.

Его первым порывом было постучать. Но ноги уже несли его прочь — не к спортзалу, а в его кабинет. К старому дубовому бюро. В самом верхнем запертом ящике, куда он заглядывал раз в год, лежали дубликаты ключей от всех комнат в доме. Страховка. Привычка контролирующего человека.

За полгода он ни разу не подумал проверить, чем она занимается в своём убежище. В его воображении это было пространство, обитое бледно-розовым бархатом, с полками для фарфоровых кукол, вышитыми подушками с котиками и акварельными пейзажами. Святилище невинности и тоскливой благопристойности. Он был в этом абсолютно уверен.

Ключ мягко щёлкнул в замке. Лайам медленно, беззвучно надавил на ручку и приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы заглянуть внутрь.

И мир перевернулся.

Его мозг отказался обрабатывать информацию сразу. Первое, что ударило в сознание, — это не цвет, не форма, а ощущение тотальной неправильности.

Глаза, привыкшие к минимализму и сдержанной палитре его мира, метались, не находя точки опоры.

Стены. Не бледно-голубые или кремовые, а густо-бордовые, почти чёрные в тенях. И на них — не акварели, а гигантские, в полстены, фотографии. Мужчины. Обнажённые, с телами, выточенными из мрамора и бронзы, с мускулатурой, которая говорила не о здоровье, а о болезненной, скульптурной гипертрофии. Их взгляды, дерзкие, прямые, бросали вызов. Это была не эстетика, а нападение.

Напротив, на полках, где он ожидал увидеть фарфоровых пастушек, стояли скульптуры — современные, абстрактные переплетения тел, откровенные и чувственные, отлитые из тёмного стекла и матового металла.

В центре комнаты, на огромном экране плазменной панели, в безупречном качестве 4К, двигались, сливаясь в единый ритм, две обнажённые фигуры. Картина была ясной, недвусмысленной, лишённой намёков. Это было чистое, откровенное кино для взрослых, и оно играло без звука, как немое свидетельство.

Но всё это — и шокирующие постеры, и скульптуры, и экран — захватило его внимание лишь на долю секунды. Потому что главное действо происходило дальше, у огромной окровавленно-красной софы, заменявшей кровать.

Там была Элис.

Его жена. Но это была не та Элис, которую он знал.

Её вечно затянутые в тугой пучок волосы рассыпались по плечам и спине каскадом тёмно-каштановых, живых волн. Огромные очки валялись где-то на полу. И она была… обнажённой. Не просто без одежды, а в позе такой неприкрытой, животной уязвимости, что у него перехватило дыхание.

Она не лежала, а скорее извивалась, прижавшись к бархатной поверхности, её тело выгибалось в напряжённой, прекрасной дуге. Одна рука была закинута за голову, другая — скрыта между её бёдер, но по ритмичным движениям плеча и сжатым пальцам на простыне было понятно всё.

Её лицо… На её всегда бледном, закрытом лице бушевала буря. Губы, приоткрытые, влажные, издавали те самые сдавленные стоны, которые он слышал за дверью. Щёки горели румянцем, веки трепетали. На её лице застыло выражение блаженного, мучительного экстаза, настолько интенсивного, что на него было страшно смотреть.