Первой мыслью, дикой и нелепой, было: «Это не она. Это её дерзкий, грешный двойник».

Исчезла хрупкая девушка в мешковатой одежде. Перед ним стояло существо из какого-то смелого, подпольного фантазийного журнала. Крошечные кожаные шорты, сидевшие так низко на бёдрах, что это почти граничило с чудом, обтягивали её округлую, упругую попку. Простая чёрная майка без рукавов подчёркивала тонкость талии и хрупкость плеч. А с ног до самых бёдер вздымались высокие лакированные сапоги на шпильке, придававшие её ногам невероятную, хищную длину.

Это было вульгарно. Это было вызывающе. Это было чертовски, до головокружения, сексуально.

Но самое шокирующее произошло, когда он поднял взгляд на её лицо. Исчезли огромные очки, скрывавшие половину лица. Глаза, теперь подведённые тонкой искусной чертой, оказались огромными и дымчато-серыми, цвета грозового неба перед ливнем. В них не было ни капли застенчивости — только дерзкий, испытующий блеск. Её всегда безупречно собранные волосы были зачёсаны в небрежный, но стильный беспорядок, несколько прядей падали на лоб и щёки. На запястьях звякали тонкие серебряные браслеты, а в идеальном углублении её пупка сверкал крошечный кристалл.

— Элис? — выдавил он, и его собственный голос показался ему чужим, хриплым.

— Теперь, — она сделала медленный, нарочитый поворот на каблуке, заставив кожу шорт натянуться ещё сильнее, — можешь звать меня Лиса.

Затем она засмеялась. Это был не тот вежливый, сдержанный звук, что он слышал раньше. Это был звонкий, низкий, немного хрипловатый смех, откровенный и заразительный. Он увидел ровные белые зубы, игривую искорку в глазах. И этот смех, эта трансформация ударили по нему сильнее, чем любой наряд. Его разум отказывался соединить этот образ с той молчаливой, бледной тенью, которая бродила по дому последние полгода.

— Что ты творишь, дьяволёнок? — прошептал он, чувствуя, как знакомое, тяжёлое тепло разливается по низу живота. — Я… У меня сердце не железное. Ты хочешь меня в гроб загнать?

Но она не отвечала. Она играла.

Следующие полчаса стали для Лайама откровением, медленным, мучительным и восхитительным падением в пропащую бездну его собственного невежества.

Она исчезала и появлялась снова, каждый раз в новом обличии. Вот она в кружевных чулках и корсете, подчёркивающем линию талии. Вот в облегающем чёрном трико, делающем её похожей на героиню какого-то футуристического балета. А вот — в розовом сетчатом боди с прозрачными вставками, дополненном меховыми манжетами на запястьях и щиколотках и… заячьими ушками на ободке. Это было нелепо, театрально и безумно возбуждающе.

Она пританцовывала, изгибалась, ловила его взгляд и тут же отводила его, играя в соблазнение с мастерством, которого он от неё никак не ожидал.

И с каждым новым выходом стена между «Элис» — тихой, удобной женой по договору — и «Лисой» — этой пылкой, таинственной незнакомкой — рушилась всё сильнее. Лайам понимал с растущим, горьким восторгом, каким слепым и самоуверенным идиотом он был. Он купил не просто аристократическую безделушку. Он привёз в свой дом вулкан, тщательно замаскированный под ледник.

И когда она вышла в последнем наряде — том, о котором он позже думал со смесью похоти и благоговейного ужаса, — у Лайама Холта, человека, который считал, что контролирует всё и вся, окончательно снесло крышу.

Мир сузился до размера этой комнаты, до звука её дыхания, до блеска в её глазах и до осознания одной простой, непреложной истины: игра только началась. И на этот раз правила диктовала она.

Она изучила теорию по книгам. Его тело стало её главным практическим руководством

Мир теоретических знаний, почерпнутых из смелых фильмов и откровенной литературы, столкнулся с суровой, ошеломляющей реальностью плоти. Элис — Лиса — внезапно осознала пропасть между созерцанием и участием. Её тело, знакомое лишь с прикосновениями врачей и сухой, формальной гигиеной, а впоследствии — с её собственными одинокими открытиями, дрожало на пороге неизведанного.

Её поцелуйный опыт сводился к нескольким неловким, украдкой обменянным прикосновениям губ с другим таким же запуганным созданием в тенистых уголках закрытого пансиона. Это был язык, который она изучала лишь по книгам.

Когда Лайам притянул её к себе, его большие, тёплые ладони охватили её бёдра сквозь тонкую кожу шорт, и её мир сузился до ощущений. От него исходил запах — не парфюма, а чего-то более глубокого: тёплой кожи, чистого пота, лёгкого, смолистого оттенка хвои от мыла и мужественности, которую невозможно подделать. Она уткнулась лицом в изгиб его шеи, в этот безопасный, мощный угол, и её сознание поплыло, захлёстнутое шквалом сенсорной информации. Его сила, сдерживаемая и контролируемая, была и пугающей, и невероятно притягательной.

— Я хочу тебя потрогать, — прошептала она, и её голос прозвучал чужим, низким, полным решимости, которая рождалась из глубинного любопытства и зарождающегося голода.

Её пальцы, тонкие и обычно такие уверенные с иглой или кистью, дрожали, когда она опустила ладонь на выпуклость в его брюках. Через ткань она ощутила твёрдую, пульсирующую теплоту. Смелость подпитывалась его резким, сдавленным вдохом. Она нашла молнию, расстегнула её медленно, заставляя каждый зубец издавать отдельный, громкий щелчок в тишине комнаты. Затем её рука скользнула внутрь, сквозь мягкую ткань боксеров, и обхватила его.

Лайам аж качнулся назад, будто от удара. Его член был горячим, тяжёлым, живой сталью, обёрнутой в бархат. Прикосновение её прохладных, неуверенных пальцев было одновременно пыткой и благословением. Глаза его потемнели, зрачки расширились, поглощая весь свет.

— Снимай, — её приказ был скорее мольбой, дрожащей от предвкушения. — Всё. Я хочу видеть.

Она хотела сравнить теорию с практикой, картинки в её голове — с живым человеком. Лайам, которого трясло не меньше её, поспешно сбросил с себя рубашку, брюки, последние оковы ткани.

Он стоял перед ней во всей своей мужественной, неприукрашенной реальности. В свете приглушённых ламп его тело было полем битвы и триумфа — широкие плечи, рельефный пресс, шрамы от давно забытых приключений юности, и самое главное — его возбуждение, внушительное и прямое, свидетельство его желания к ней, к этой новой, незнакомой Элис.

— Ого, — выдохнула она, и в этом одном слове был и детский восторг, и почтительное удивление женщины.

Её стеснение испарилось, поглощённое жаждой исследования. Она встала с кровати и медленно обошла его по кругу, как художник, оценивающий натуру. Её взгляд был пристальным, аналитическим, лишённым ложной скромности.

Потом она коснулась его. Сначала кончиками пальцев, пробежавшись по напряжённым мышцам плеча. Затем — ладонью. Она положила её на грудь, чувствуя бешеный стук его сердца. Её прикосновения были смелыми, но наивными, и каждое из них заставляло его кожу гореть, а мускулы непроизвольно вздрагивать.

Для Лайама это медленное, методичное «издевательство» было невыносимым испытанием. Его терпение, которое он копил полгода, лопнуло, как перетянутая струна. С низким рычанием, в котором смешались торжество и нетерпение, он схватил её, поднял в воздухе (она легонько вскрикнула от неожиданности) и рухнул с ней на бархатное месиво подушек и простыней.

Про себя он строил планы. Он собирался быть нежным, терпеливым, осторожным. Хотел провести её через этот первый раз, как через священный ритуал, с бесконечным вниманием к каждому её вздоху, каждому наморщиванию лба. Но его планы разрушила она сама.

Словно плотина прорвалась. Вся её подавленная страсть, всё любопытство, вся энергия, копившаяся в заточении её прежней жизни, вырвалась наружу. Её губы нашли его с жадностью новообращённого. Её поцелуи были неистовыми, неумелыми, но полными такого огненного энтузиазма, что у него перехватило дыхание.

Её руки исследовали его тело — грудь, живот, бёдра — с лихорадочной торопливостью, будто боялись, что этот миг растворится. А когда он, в свою очередь, коснулся её, провёл ладонью по её шелковистой коже под скандальным боди, она вздрогнула всем телом и издала такой сдавленный, жадный звук, что ему пришлось приложить невероятные усилия, чтобы не потерять контроль сразу.