Воздух в комнате был густым, тяжёлым от того самого аромата роз, теперь смешанного с запахом её кожи, пота, секса. Этот запах ударил ему в нёбо, в мозг, в пах. Он почувствовал, как у него пересохло во рту, а кровь с гулким стуком прилила к вискам и ниже, к животу, вызвав мгновенную, болезненную, неконтролируемую эрекцию.

Он не смог сдержать низкий, хриплый выдох, даже не слово, а животный звук удивления и всепоглощающего вожделения.

Элис замерла. Её тело вздрогнуло, как от удара током. Она резко открыла глаза — широко, в ужасе. Её взгляд, затуманенный страстью, метнулся по комнате и наткнулся на него, стоящего в дверном проёме.

Прошла вечность в одну секунду. В её глазах промелькнуло шокирующее осознание, стыд, паника, а затем — чистая, первобытная ярость.

Она не закричала. Она издала короткий, резкий, звериный визг и в одно движение сорвалась с дивана, хватая первое, что попалось под руку — большую бархатную подушку, — и швырнула её в него со всей силы.

— Вон! — её голос, всегда тихий, прорвался хриплым, сиплым рыком, которого он от неё не ожидал никогда.

Подушка ударила его в грудь. Следом полетела вторая. Она уже искала глазами что-то тяжелее, её взгляд упал на массивное хрустальное пресс-папье на столе.

Лайам инстинктивно отпрыгнул назад, в коридор, и захлопнул дверь как раз в тот момент, когда с другой стороны раздался оглушительный звонкий удар и звук бьющегося хрусталя.

— Элис, успокойся! Чёрт возьми! — крикнул он через дверь, прислонившись лбом к прохладному дереву. Его сердце колотилось как бешеное, в ушах стоял гул. Перед глазами всё ещё мерещилось её тело, выгнутое в экстазе, её лицо, искажённое наслаждением. И этот запах… Он всё ещё был в его ноздрях, в лёгких, опьяняющий и сводящий с ума.

Он оттолкнулся от двери и почти бегом двинулся по коридору, не в свою спальню, а в ближайшую гостевую ванную. Защелкнул дверь на замок, прислонился к ней спиной. Его руки дрожали.

Он расстегнул ремень, ширинку, и его ладонь обхватила его собственное возбуждение, твёрдое, болезненно-чувствительное. Он не думал. Он просто закрыл глаза.

И в темноте под веками снова возникла она. Не скромная тень, а пылающая, живая, дикая женщина с распущенными волосами и губами, приоткрытыми в стоне. Его движения стали быстрее, грубее. Дыхание превратилось в прерывистые хрипы.

И когда волна накатила, смывая всё — гнев на Софи, презрение к родителям, усталость от сделки, — это было не просто физическое облегчение. Это было падение в бездну. Падение от одной иллюзии — о тихой, ледяной жене — к новой, куда более опасной и неизведанной реальности.

Кончая со сдавленным стоном, опираясь лбом о холодное стекло зеркала, Лайам Холт понял лишь одну вещь: всё, что он думал, что знал о своей жене, было ложью. И эта ложь только что взорвалась у него на глазах, ослепив его и опалив душу.

Он увидел её коллекцию и… восхитился. Стены её крепости дали трещину, потому что её не стали стыдить

Следующие сутки в особняке Холтов прошли под знаком ледяного молчания, натянутого, как струна, готового лопнуть от малейшего прикосновения. Лайам провёл ночь в состоянии, близком к бодрствующему кошмару. Он ворочался в своей огромной, холодной постели, и каждый раз, закрывая глаза, перед ним вставал тот же образ: не его жена, а какое-то мифическое существо — дикая наяда с распущенными волосами и глазами, полными запретного огня, на фоне апокалиптического бордового бархата. Запах роз и кожи преследовал его, призрачный и назойливый, смешиваясь с собственным стыдом и шокирующим возбуждением, которое он не мог подавить.

Наутро он подошёл к её двери. Под ногами скрипнула половица, и он услышал за дверью мгновенно затихшее движение, затаённое дыхание. Он постучал — сначала осторожно, потом настойчивее.

— Элис. Пожалуйста, открой. Нам нужно поговорить.

В ответ — гробовая тишина, но он чувствовал её присутствие по другую сторону дерева, напряжённое и враждебное. Через некоторое время он различил приглушённый звук — похоже, подавленное всхлипывание или проклятие, произнесённое в подушку. Он отступил, чувствуя себя нелепо и грубо. Он был захватчиком, нарушившим последний рубеж её приватности.

Ирма и Бернард стали безмолвными свидетелями этого странного противостояния. Ирма, обычно невозмутимая, приносила подносы с едой и ставила их у двери с таким выражением лица, будто размещала венки у места трагедии. Её взгляд, скользнувший по Лайаму, когда он проходил мимо, был красноречивее любых слов: в нём читалось холодное осуждение и материнская жалость к «бедной девочке». Бернард стал ещё более церемонным, его «сэр» звучало теперь как обвинительный приговор. Дом, который всегда был бесшумной, идеально отлаженной машиной, вдруг наполнился немыми укорами.

К утру следующего дня нервы Лайама сдали. Это ожидание, эта тюрьма взаимного молчания была невыносима. Он не мог вечно ходить по собственному дому, чувствуя себя преступником. С решимостью, рождённой от отчаяния и растущего, неудобного любопытства, он снова взял дубликат ключа.

Комната встретила его тем же шокирующим контрастом. При дневном свете, пробивавшемся сквозь полузадёрнутые тяжёлые шторы, она казалась ещё более нереальной — гротескным гибридом будуара куртизанки эпохи декаданса и студии современного художника-провокатора. Его взгляд снова, против воли, притянули гигантские изображения на стенах. Совершенные, гипертрофированные тела теперь выглядели не просто вызывающе, а с оттенком меланхолии, словно эти цифровые титаны тоже были пленниками своих собственных рамок.

А потом он увидел её. Элис сидела на краю разобранной софы, закутанная в тёмный шелковый халат, который лишь подчёркивал её хрупкость. При его появлении она не закричала. Она просто втянула голову в плечи, как черепаха, пытающаяся спрятаться в панцирь, и уткнулась лицом в подушку, словно надеясь, что он растворится, если его не видеть.

Лайам, чтобы не смотреть на неё и дать ей секунду, перевёл взгляд на полки. Вчера он лишь мельком заметил коллекцию статуэток. Теперь он рассмотрел их подробнее. И снова реальность нанесла удар.

Это была откровенная, мастерски выполненная хроника плотской любви. Фарфор, бронза, тёмное стекло — материалы были изысканными, но сюжеты оставляли мало для воображения. Фигуры запечатлели моменты интимного соединения во всей их откровенной, иногда сложносочиненной геометрии. Тут были пары, триады, тела, переплетённые чуть ли не в узлы, которые казались одновременно невозможными и бесконечно соблазнительными. Некоторые композиции были настолько искусными в своей пошлости, что это переходило в некую разновидность высокого искусства. Они дышали знанием, опытом и отсутствием всякого стыда.

Разглядывая одну особенно сложную группу из трёх фигур, Лайам на мгновение полностью забыл, зачем сюда пришёл. Это была не коллекция невинной девочки. Это была коллекция знатока.

— Впечатляет, — наконец проговорил он, и его собственный голос показался ему хриплым от напряжения. — Я, признаться, ожидал найти… не знаю, вышитые подушечки с единорогами. Или акварели с розами. Я был неправ.

Из груды подушек медленно появилось бледное, опустошённое лицо. Глаза, обычно скрытые за стёклами, были красными от бессонницы и, возможно, слёз, но в них не было и намёка на смирение. Только вызов.

— Насладился зрелищем? — её голос был тихим, но острым, как лезвие бритвы. — Теперь можешь удалиться.

— Я хотел извиниться за вторжение, — начал он, но она его перебила.

— Пожалуйста, пощади меня от твоих оправданий. Ты всё увидел. Ты считаешь меня извращенкой? Грязной, недостойной твоей великой фамилии? Что ж, у тебя теперь есть доказательства. Можешь бежать к своим родителям с криками о расторжении брака. — Она произнесла это с горькой, почти театральной торжественностью, как героиня на эшафоте.

Лайам смотрел на неё, на эту смесь отчаяния и надменности, и неожиданно почувствовал не раздражение, а что-то вроде усталой нежности. Она играла роль осквернённой добродетели, но они оба знали правду.