— Извращенкой? — он усмехнулся, коротко и беззлобно. — Элис, милая, я вырос в мире, где «грязный» — это про нефтяные вышки и рейдерские захваты. Твои… художественные предпочтения кажутся мне на удивление чистоплотными. И да, все мастурбируют. Даже священники, я уверен. Хочешь, я продемонстрирую, справедливости ради? Тоже сможешь посмотреть на меня.

В её глазах мелькнула искра — шока? Интереса? Но она мгновенно погасила её, натянув на лицо привычную маску холодного презрения.

— Благодарю за щедрое предложение, но вид мужского самоудовлетворения, полагаю, вызовет у меня лишь… приступ скуки.

— Враньё, — парировал он спокойно, делая шаг внутрь комнаты. Она напряглась, но не отпрянула. — Твоё тело вчера говорило на другом языке. И это нормально. Послушай, я не собираюсь читать тебе мораль. Я пришёл с другим предложением. Выйди, пожалуйста, и пообедай со мной внизу. За общим столом. А то Ирма уже выглядит так, будто я тебя пытаю в подвале, и готова вызвать полицию.

Элис медленно приподнялась, смотря на него с недоверчивым подозрением.

— И это всё? Никаких нотаций? Никаких требований «образумиться»?

— О чём мне тебя увещевать? — Лайам развёл руками, оглядывая комнату. — Ты взрослая женщина с безупречным, хоть и несколько… специфическим вкусом. И ты больше не в родительском доме, где нужно притворяться херувимом. Ты здесь.

Он сделал паузу, выбирая слова.

— И кстати… Эти плакаты… Они, конечно, производят впечатление, но, честно говоря, напрягают. Слишком много тестостерона в одном месте. А вот фигурки… — он кивнул в сторону полок, — в них есть изящество. И ещё…

Он запнулся, чувствуя неловкость, которой не испытывал даже на самых жёстких переговорах.

— Ты не могла бы больше не зализывать волосы этим… лаком? И, ради всего святого, выброси свои платья со строгими воротничками. Ты… — он посмотрел на неё, на её огромные глаза, прямой нос, на изгиб губ, которые теперь казались ему уязвимыми и живыми, — ты оказываешься чертовски привлекательной, когда не стараешься выглядеть библиотечным призраком.

Он ожидал нового взрыва, сарказма, ледяной отповеди. Но Элис просто смотрела на него. Растерянность медленно сменяла гнев в её взгляде. Она моргнула, словно пытаясь прочистить сознание от несоответствия между его словами и той картиной мира, которую она выстроила за эти месяцы.

Она медленно, почти незаметно кивнула. Не согласие, не благодарность. Просто признание факта: он сказал то, что сказал.

— Хорошо, — тихо произнесла она. — Я… Я спущусь через полчаса.

Лайам кивнул и вышел, на этот раз мягко прикрыв за собой дверь, уже не запирая её.

Спускаясь по лестнице, он понимал, что ничего не разрешил. Но что-то сдвинулось. Потолок её клетки треснул, и теперь в щель проникал свет. Его свет. И свет её тайны, которая больше не была полностью скрыта.

Игра изменилась. И он, к своему удивлению, почувствовал не облегчение, а острое, опасное ожидание.

Под маской послушной жены скрывалась не скромница, а богиня искушения. И она явила ему свой лик

Внешне всё оставалось по-прежнему. Дом функционировал в своём безупречном, безжизненном ритме. Но для Лайама пространство между его кабинетом и восточным крылом превратилось в магнитное поле, незримо искажавшее его восприятие.

Пройти мимо её двери теперь было испытанием. Каждый раз, когда он оказывался в том конце коридора, перед его внутренним взором вспыхивала одна и та же картина: не свет и тени, а живое, дышащее полотно — изгиб позвоночника, напряжение мышц бедра, запрокинутая голова в ореоле растрёпанных волос. И этот запах… Призрачный, но невыносимо реальный.

Воспоминание было настолько ярким, что вызывало немедленную физиологическую реакцию — резкий прилив крови, заставлявший его сжимать челюсти и менять походку, будто пытаясь скрыть внезапную уязвимость. Он ловил себя на том, что замирает у двери, прислушиваясь. Но за тяжёлым дубом теперь царила абсолютная тишина. Ни шёпота, ни музыки, ни намёка на тот сбивчивый ритм дыхания. Она будто ушла ещё глубже внутрь себя, затаилась, став ещё более призрачной.

Сама Элис, когда они изредка пересекались, смотрела на него с холодной, отстранённой подозрительностью. В её взгляде читался немой вопрос: «Когда ты нанесёшь удар?» Она ждала разоблачения, скандала, мести за разрушенную приватность.

Но Лайам играл свою роль, изо всех сил изображая невозмутимость. Он обсуждал с Бернардом график поставок вина, просматривал отчёты в столовой, делал вид, что не замечает, как она отводит взгляд при его появлении. Только когда её спина была к нему, он позволял себе на мгновение закрыть глаза и глубоко, почти болезненно, втянуть воздух, безуспешно пытаясь уловить тот самый, пьянящий аромат роз и кожи. Но теперь от неё исходил лишь нейтральный, дорогой запах мыла и свежего белья. Она намеренно замаскировала все следы.

Эта игра в кошки-мышки, где он теперь был и охотником, и добычей, длилась около недели. Напряжение росло, как давление перед грозой. И в конце концов его терпение лопнуло. Контроль, который он так ценил, дал трещину.

Поздним вечером, под предлогом поиска документов (слабая отговорка даже для него самого), он снова взял дубликат ключа. На этот раз он не стучал. Он просто открыл дверь.

И застыл на пороге, охваченный волной глупого разочарования.

Элис сидела на краю той самой софы, но теперь она была полностью одета — в один из своих унылых, высоко застёгнутых кардиганов и широкие брюки. В руках у неё была книга в потёртом кожаном переплёте. При его появлении она вздрогнула и подняла на него взгляд, в котором вспыхнуло чистое, незамутнённое возмущение.

— Ты же отдал мне ключ! — её голос дрогнул не от страха, а от ярости. — Это воровство. И нарушение всех границ!

Лайам почувствовал себя школьником, пойманным на подглядывании. Он неловко переминался с ноги на ногу, его грандиозный, смутно осознаваемый план рушился.

— У меня остался ещё один дубликат. На всякий случай. Я думал… — он запнулся, чувствуя всю нелепость ситуации. — Я надеялся, что ты… что мы можем… продолжить.

— Продолжить что? — отрезала она, её щёки залил яркий румянец. — Ты ясно дал понять, что считаешь мои увлечения «нормальными». Я приняла твоё молчаливое согласие. А теперь ты врываешься снова, как будто у тебя есть какие-то права на… на моё личное время!

— Я сказал, что это нормально! — выпалил он, раздражение наконец прорвалось сквозь слой смущения. — Но я не сказал, что мне всё равно! Это не нормально для меня, понимаешь? Не нравится мне мысль, что моя жена находит удовольствие в одиночестве, в то время как я… — он резко оборвал, не желая признаваться в собственном вынужденном воздержании и разрыве с Софи.

— У тебя, я полагаю, есть другие источники утешения, — холодно заметила она, возвращаясь к книге, но её пальцы белели, сжимая переплёт. — Какая-нибудь… София.

Её произношение имени было точным, ледяным уколом. Она знала. Конечно, знала. В её мире слухи распространялись со скоростью света.

— Зачем мне кто-то другой, — его голос стал тише, но приобрёл металлический оттенок, — если у меня есть законная жена, которая, как недавно выяснилось, совсем не ребёнок? Если бы я знал это раньше… всё могло бы сложиться иначе.

Она не ответила, лишь губы её чуть дрогнули. Но румянец на щеках стал ещё глубже, почти пурпурным. И вдруг, с внезапной решимостью, она резко встала, отбросила книгу в сторону.

— Ты хочешь это увидеть? Хочешь знать, какая я на самом деле? — её голос звучал уверенно и вызывающе. — Хорошо. Я всё тебе покажу. Но потом оставь меня в покое.

Она стремительно скрылась в соседней комнате — в своей ванной и гардеробной, хлопнув дверью. Лайам остался стоять посреди её запретного святилища, сердце колотилось где-то в горле. Он слышал звуки передвигаемой мебели, лязг металлических вешалок, тихие, быстрые шаги. Ожидание было мучительным и сладостным.

И когда дверь открылась снова, у него перехватило дыхание.