— Я разберусь со своим гардеробом сама, — следовал вежливый, но не допускающий возражений ответ.

Он только качал головой, усмехаясь:

— Ну и ну!

Со временем он просто перестал её замечать. Она стала частью интерьера: тихой, неподвижной, нейтральной. Он установил для себя ритуал: раз в неделю-две привозил коробку дорогих конфет от венского кондитера или изящную безделушку вроде флакона для духов. Произносил дежурный комплимент:

— Ты сегодня особенно хорошо выглядишь.

И считал, что на этом его супружеские обязанности исчерпаны.

Благодаря двум слугам — Ирме, элегантной немке лет пятидесяти, и Бернарду, безупречному дворецкому, — дом функционировал как швейцарские часы. Элис была вовремя накормлена, её одежда выстирана и отглажена, её комната убрана, когда она её покидала.

Что происходило за той самой дверью, которую она теперь держала запертой, его больше не интересовало. Жизнь вернулась в привычное русло. Он снова стал видеться с Софи. Теперь тайно, что добавляло отношениям остроты. Он чувствовал себя хозяином положения: у него был безупречный тыл в лице тихой, не требующей внимания жены и страстная, живая любовница для удовольствий.

Физиологический аспект его также не беспокоил. Если у Элис вдруг и были какие-то особенные потребности, она справлялась с этим самостоятельно. От неё не исходило ни малейшего намёка на влечение, способное взволновать мужчину, не было и признаков томления или недомогания. Она не появлялась перед ним с покрасневшими щеками и мутным взглядом, приглашая к близости.

Либо она ничего в этой теме не понимала, либо её природа была настолько сдержанной, что не заявляла о себе явно, превалируя в асексуальности. Лайам склонялся ко второму. Она и сама казалась не до конца сформировавшимся, застенчивым созданием. Но он отдавал себе отчёт: биология берёт своё. Рано или поздно вопрос продолжения рода придётся решать. Но не сейчас. Сейчас ему было удобно.

Единственным источником раздражения оставалась мать. Майра Холт звонила раз в неделю с одним и тем же вопросом, завёрнутым в сладкую обёртку заботы.

— Ну как моя невестка? Цветёт? Когда же вы порадуете нас? Я уже присмотрела чудесные колыбельки в стиле ар-деко!

В один из таких звонков Лайам не выдержал.

— Мама, — его голос стал низким и опасным, каким он бывал только на переговорах при срыве сделки. — Вы хотели этот брак. Вы получили его. Вы получили свою аристократку с гербом. Не требуйте большего. Когда у меня появятся дети… Если они вообще появятся… Впрочем, неважно! Я решу это без ваших подсказок. Точка.

Майра, обиженная, повесила трубку. Но её настойчивость нашла другой выход. В следующий свой визит она, не найдя понимания у сына, устроила чаепитие с Элис.

Лайам, проходя мимо полуоткрытой двери гостиной, задержался, услышав голос матери.

— …ведь это так естественно, дорогая! Ребёнок скрепит ваш союз, даст вам настоящую цель! Лайам просто немного… упрям. Но ты же молодая, красивая девушка! Ты можешь его вдохновить!

Он заглянул внутрь. Элис сидела с прямой спиной, держа фарфоровую чашку. Её лицо было бесстрастной, вежливой маской.

Она выслушала многословную тираду свекрови, дала ей закончить, затем мягко, но недвусмысленно поставила чашку на блюдце. Звон был ясным, как удар маленького колокольчика.

— Ваши пожелания приняты к сведению, миссис Холт, — произнесла она ледяным, отточенным тоном, от которого, как показалось Лайаму, даже его темпераментная мать на секунду съёжилась. — Теперь, если позволите, у меня запланировано занятие.

Она вышла из гостиной, встретившись с ним взглядом в дверях. Ни тени смущения, ни намёка на расстройство. Только всё та же непроницаемая, ледяная ясность.

И в этот миг Лайам, к своему удивлению, почувствовал не раздражение, а искру чего-то нового — мимолётного, холодного уважения. Возможно, его тихая мышь обладала когтями. Просто до поры до времени она их прятала.

Он обнаружил, что его тихая жена — единственная, кто не хотела от него ничего. Это изменило всё

Так, в размеренном, почти монотонном ритме, текли недели, сложившиеся в полгода совместной, но раздельной жизни. Элис Вандерлин, теперь Холт, стала призраком в собственном доме. Она скользила по полированным мраморным полам бесшумно, словно не касаясь их поверхности. Её прогулки по саду, разбитому в строгом викторианском стиле, были неспешными и одинокими.

Иногда к ней приезжали подруги — такие же тихие, бесцветные девушки из её прежнего круга. Их встречи проходили за закрытыми дверями её личных апартаментов, и оттуда не доносилось ни смеха, ни оживлённых споров, лишь приглушённый, неразборчивый шёпот, похожий на шелест страниц в старой библиотеке.

Лайам видел её в основном за ужином, который они изредка, по негласному графику, делили в просторной столовой с видом на залив. Она сидела напротив, отрезая крошечные кусочки от еды, словно каждый из них нужно было взвесить и оценить. Её аппетит был птичьим, несущественным.

Он пытался заводить разговоры — о новостях, о погоде, о недавно купленной отцом картине. Она отвечала односложно, вежливо, но с таким окончательным видом, что любая тема умирала, едва родившись. Как только возникала возможность — обычно после десерта, который она часто игнорировала, — она мягко клала салфетку рядом с тарелкой, произносила:

— Если ты не против, я ухожу.

И исчезала, растворяясь в полумраке коридора.

К своим родителям она наведывалась редко, и каждый такой визит, как он замечал, оставлял на ней след почти физической усталости. Зато сэр Реджинальд и Лаура Вандерлин, окрылённые новым финансовым положением, открыли для себя новый вид спорта — выпрашивание средств у зятя.

Они не беспокоили Элис, понимая, что это бесперспективно. Вместо этого они с завидной регулярностью появлялись в его офисе в небоскрёбе в деловом квартале.

То им были нужны деньги на «достойную» свадьбу Фелиции, которая, по словам Лауры, «должна хоть немного компенсировать ту скромную церемонию, на которую вы с Элис согласились». То сэр Реджинальд, с важным видом разворачивая какой-то пожелтевший свиток, предлагал вложиться в «уникальный бизнес-проект» — сеть бутиков по продаже антикварных пуговиц и галантереи XVIII века.

А однажды они притащили с собой молодого человека в бархатном пиджаке, пятого кузена Элис, «гениального художника-абстракциониста, которого просто не оценивает закостенелый арт-рынок». Когда Лайам взглянул на «мазню», представлявшую собой хаотичные брызги краски на холсте, его терпение лопнуло.

— Уникальность, — сказал он холодно, отодвигая от себя фотографии работ, — измеряется не степенью родства, а талантом. Это не искусство, сэр Реджинальд. Это диагноз. И я не собираюсь финансировать чью-то терапию красками.

Оба Вандерлина замерли, лица их побелели от возмущения. Лаура выпрямилась, приняв вид оскорблённой королевы.

— Я начинаю сомневаться, Лайам, — прошипела она, — что для нашей Элис мы нашли достаточно… воспитанного джентльмена. Человека с подлинным уважением к тонкой душевной организации.

Лайам только усмехнулся, чувствуя, как нарастает волна презрения.

— Ваша дочь обеспечена лучше, чем все ваши предки вместе взятые за последние двести лет. Не пытайтесь продать мне воздух. Дверь там.

Они ушли, оставив после себя шлейф дешёвого пафоса и раздражения. Этот инцидент докатился и до его матери. Майра Холт, узнав, что сын «обидел старинную семью», устроила истерику по телефону, требуя извинений. Лайам не извинился. Он бросил трубку и отключил мобильный на сутки.

Но настоящий шторм бушевал на другом фронте. София. Софи, которая с самого начала знала о браке, но, похоже, воспринимала его как временную, досадную формальность.

Сначала её намёки были игривыми, почти милыми. «Когда же ты разведёшься со своей музейной экспозицией?» или «Мне надоело быть твоим грязным секретом, Лай». Потом игривость сменилась требовательностью. Подарки — сначала бриллиантовые серьги, потом машина — перестали работать. Они лишь разжигали её аппетит.