Её слова висели в воздухе, тихие и оглушительные. Лайам почувствовал, как что-то сжимается у него в груди.

— Полгода, — прошептал он с горьким сожалением. — Мы потеряли полгода. И всё из-за моего тупоумия. Из-за того, что я был слишком горд, слишком занят и слишком слеп, чтобы увидеть тебя. А ты тут, бедняжка, мучилась в одиночестве, думая, что я такой же ханжа, как твои родители. — Он потянулся и поймал её руку, прижал ладонь к своей щеке. — Если хочешь, можешь дать мне пощёчину. Только, пожалуйста, не сильно — я, кажется, и так на грани жизненных сил.

Она рассмеялась, и это был счастливый, свободный звук. Она высвободила руку и вместо пощёчины провела пальцами по его взъерошенным волосам, а затем ладонью по его спине, ощущая под кожей усталые, расслабленные мышцы.

— Я тебя вымотала, — сказала она с искренним сочувствием. — Я хотела быть… осторожнее. Но когда ты прикоснулся ко мне… я просто не смогла сдержаться. Ты уж прости. Отдохни сейчас. Я обещаю, пока ты не восстановишься… — она наклонилась, и её губы почти коснулись его уха, а голос стал низким, соблазнительным шёпотом, — я тебя не трону.

Лайам закатил глаза и беззвучно затрясся от смеха, зарывшись лицом в подушку, чтобы заглушить собственный хриплый хохот. Его плечи ходили ходуном.

— Маньячка! — наконец выдохнул он, выныривая для глотка воздуха. — Настоящая, безбашенная маньячка!

Он посмотрел на неё, на её сияющие глаза, на разбросанную по комнате одежду, на пустую тарелку от торта, и чувство, которое подступило к горлу, было слишком огромным, чтобы его назвать.

— А я… — Он качнул головой. — Я был полнейшим, непроходимым, самодовольным идиотом.

В её взгляде не было упрёка. Было понимание. И прощение. И что-то ещё — тёплый, живой огонёк общего будущего, которое только что, в этой комнате, пахнущей сексом, жареной курицей и дорогим вином, начало обретать свои первые, шаткие, но невероятно прочные очертания.

Не сделки. Не договора. А будущего.

Они оплакивали «падение» своей дочери. Не понимая, что она не падала, а наконец встала с колен

Тот визит к Вандерлинам в их потускневшее, но всё ещё претенциозное гнездо вошёл в семейную хронику как «Суббота Ужаса». Скандал, который устроили сэр Реджинальд и Лаура, был эпичен по своим масштабам, сочности красок и моральному пафосу. Его отголоски, через прислугу, родственников и «доброжелательных» соседей, ещё несколько недель гуляли по гостиным их круга, обрастая всё новыми пикантными подробностями.

Шок начался с первого взгляда. Элис не просто изменилась — она осуществила тотальную, бесповоротную культурную диверсию против всего, что олицетворяли её родители.

Они ждали увидеть свою дочь — ту самую, в скромном платье пастельного оттенка, с волосами, убранными в тугой невинный пучок, в неизменных очках-черепашках, которые делали её лицо кротким и невыразительным. Их ждало нечто иное.

Дверь открыла Ирина, и на пороге возникла фигура, заставившая Лауру Вандерлин инстинктивно схватиться за брошь с фамильным сапфиром. Элис стояла в рваных, искусственно состаренных джинсах, которые сидели так низко и обтягивали так дерзко, что казалось чудом, как они вообще удерживаются на её бёдрах. Над ними вздымалась майка ядовито-фуксиевого цвета с принтом черепа в диадеме — подарок от Лайама из какой-то андеграундной галереи.

Но главным ударом было лицо.

Исчезли её старомодные очки. Вместо них на переносице покоились узкие стальные линзы в тонкой титановой оправе — хищные, геометрические, полностью меняющие геометрию её лица. Оно казалось уже, острее, взрослее. Глаза, искусно подведённые дымчатой подводкой, смотрели на родителей не робко, а с холодноватым, изучающим интересом. Её волосы, некогда залитые лаком, теперь были умышленно небрежными — густые каштановые волны падали на плечи, а несколько прядей выбивались из-за ушей, будто их только что трепал ветер.

И, как финальный аккорд этого диссонанса, на её левом предплечье красовалась татуировка — изящный, стилизованный чёрный папоротник, обвивающийся вокруг тонкой кости. К счастью для пуританских нервов её матери, она была временной — хной, держащейся пару недель. Но этого было достаточно.

Сэр Реджинальд побледнел, как полотно на стене за его спиной. Лаура издала звук, средний между хрипом и воплем.

— Элис… Дорогая моя… Что… Что на тебе? — выдохнула она, не в силах оторвать взгляд от рваных коленей джинсов.

— Одежда, мама, — прозвучал спокойный, ровный ответ. — Приветствую.

Лайам, стоявший за её спиной в своём безупречном тёмном костюме (он играл роль святого в этом маленьком спектакле), едва уловимо поджал губы, чтобы не рассмеяться. Контраст между ними был нарочитым и совершенным: он — воплощение респектабельного успеха, она — его дерзкая, непокорная тень.

Следующий час был мастер-классом по ханжеству и манипуляции. Чай в фарфоре с фамильным вензелем стоял нетронутым. Лаура рыдала, прижимая к глазам кружевной платок, и говорила о «падении», о «моральной пропасти», о «том, что подумают люди». Сэр Реджинальд, багровея, метал громовые проклятия в адрес Лайама, обвиняя его в том, что тот «втянул их невинную девочку в свой развратный, плебейский мир сомнительных клубов и баров» (новость о которых он, видимо, почерпнул из своего больного воображения).

— Наша девочка! Наша благовоспитанная, послушная девочка! — всхлипывала Лаура, словно Элис была не двадцатитрёхлетней женщиной, а потерявшимся ребёнком. — Ты превратил ее в… в какую-то шантрапу! Вульгарную, раскрашенную куклу! Развод! — её голос взвизгнул до истеричной октавы. — Немедленно! Мы не позволим тебя губить!

Элис слушала всё это с ледяным, почти антропологическим интересом. Она сидела, откинувшись в кресле, одна нога закинута на колено другой, демонстрируя потертый носок кед. Время от времени она обменивалась с Лайамом быстрым, едва заметным взглядом, в котором читалось скучающее веселье.

Когда пафосные обвинения достигли апогея и сэр Реджинальд уже грозился «найти рычаги», Лайам, наконец, вмешался. Его голос, тихий и ровный, перерезал истерику, как нож.

— Сэр Реджинальд, Лаура, — сказал он, делая паузу для эффекта. — Ваша дочь — моя законная жена. Её стиль, её времяпрепровождение и её тело — её личное дело. И моё. А не ваше. Вы продали мне её руку и свою фамилию, чтобы поправить дела. Сделка состоялась. Теперь отойдите от кассы.

Наступила мёртвая тишина, нарушаемая только астматическим посвистыванием сэра Реджинальда. Они смотрели на него, осознавая впервые всю бесполезность своего положения. Он был не просто зятем. Он был кредитором, хозяином их долгов и, как они теперь понимали, союзником этой новой, пугающей версии их дочери.

В машине, отъезжая от особняка Вандерлинов, Лайам отпустил сдержанный смешок, глядя на профиль Элис, освещенный неоновым светом города.

— Немного жёстко, не находишь? — сказал он, хотя в его голосе не было упрёка. — Мы могли бы начать с чего-то менее… радикального. С джинсов без дыр, например.

Элис повернулась к нему. В полумраке салона её глаза за новыми стёклами блестели, как у хищной птицы.

— Жёстко? — она повторила, и её губы растянулись в победоносной, безжалостной улыбке. — Ты не представляешь, Лайам, сколько лет я терпела. Годы притворства, годы их вздохов, их намёков, их контроля. Эти «беседы» о морали, когда мать рылась в моём белье. Эти проверки моих книг и журналов. — Она выдохнула, и в этом выдохе было два десятилетия подавленного гнева. — Эти джинсы я не просто купила рваными. Я сама дома дорабатывала их ножницами и наждачной бумагой. Специально. Чтобы они увидели. Чтобы они наконец поняли, что их кукла сломала клетку и вышла на волю. Пусть побесятся. Пусть поплачут. Они заслужили этот спектакль.

Она щёлкнула пальцами — быстрый, дерзкий жест, полный неповиновения.

— А теперь, — заявила она, её голос внезапно смягчился, стал игривым, — вези меня в тот итальянский ресторанчик у набережной. Тот, с гирляндами и видом на воду. Я хочу есть пасту карбонара, пить красное вино и смотреть, как ты смеёшься. А потом… — она придвинулась к нему ближе, и её пальцы легли на его запястье, — потом я покажу тебе, что ещё купила. Кое-что шёлковое. И зелёного цвета, как изумруд.