Её речь была густо сдобрена отборным, почти поэтичным матом, который она использовала с одинаковой лёгкостью, обсуждая биржевые котировки или новую коллекцию Haute Couture. Она была живой, неудобной, огненной. И он, черт возьми, ценил это. Она не просила колец и не заглядывалась на гербы. Она смотрела ему прямо в глаза.

Но против альянса родителей он был бессилен. Его отец, Роджер Холт, человек, выковавший свою империю из ничего, обожал свою жену. Её прихоти были для него законом. Если Майра хотела аристократическую невестку, Роджер находил способ это устроить.

Именно он мягко, но неумолимо настоял на том, чтобы Лайам «взял паузу» в отношениях с Софи. Именно он принёс папку с досье на семью Вандерлин.

— Сэр Реджинальд Вандерлин, — сказал Роджер, попыхивая сигарой. — Титул — настоящий, замок — настоящий, долги — всё ещё настоящие. Дочь, Элис, единственная наследница. Тихая, воспитанная, в скандалах не замечена. Идеальная партия, чтобы… укрепить наш социальный статус.

Спорить было бесполезно. Роджер Холт, несмотря на свои седины, мог одним взглядом заставить трепетать опытных топ-менеджеров. Он не гнушался напомнить сыну, кто построил фундамент их благополучия, и намек на возможное перераспределение активов был красноречивее любой угрозы.

Лайам, чья собственная независимость была во многом иллюзией, тщательно поддерживаемой отцом, склонил голову. Это была сделка. Ещё одна.

Самую юную Вандерлин, судя по всему, и вовсе не спрашивали. Её родители, сэр Реджинальд и Лаура, держались с подчёркнутой, холодноватой вежливостью, но долларовые знаки в их глазах были видны невооружённым взглядом.

Их особняк, этот величественный, но обветшалый карточный домик, кричал о бедствии громче любого аукциониста: выцветшие шёлковые обои, потёртые до основания ковры в огромных залах, пустые витрины когда-то гордых буфетов. Пахло не воском и стариной, а пылью, сыростью и отчаянием. Посещать это место было пыткой. Беседы за чаем казались пустыми и бессмысленными.

А эта… Элис. Она сидела, как фарфоровая кукла, поставленная на диван для осмотра. Не шевелилась, не вступала в разговоры, её большие глаза за стеклами очков были опущены. Он так и не разглядел их цвета. Не пытался.

Узкое личико, бледное, как страница старой книги. Острый носик, губы, которые, казалось, никогда не знали улыбки. Сильнее всего его раздражали волосы — мышиного, невыразительного оттенка, зачесанные назад и закрепленные таким количеством лака, что они казались пластиковым шлемом.

При их первой встрече, увидев его, она неловко ахнула и забыла даже базовое приветствие, получив от матери едва заметный, но жёсткий укол локтем в бок. После этого от неё можно было добиться лишь слогов.

Она была младше его почти на десять лет, но разрыв казался пропастью. Перед ним был не взрослый человек, а запуганный, забитый ребёнок, запертый в клетке фамильных ожиданий.

И, к его собственному удивлению, Лайам не чувствовал к ней неприязни. Было что-то другое — холодное любопытство, отстранённое наблюдение. Пусть себе будет. Поселится в его доме, станет тихо жить в отведённых ей комнатах, общаться с такими же благонравными подругами из своего круга, растить детей, которых от неё будет ждать мать.

Она не будет лезть в его дела, в его настоящую жизнь. А если вдруг осмелится — быстро поймёт, что правила этой игры пишет он. И он точно не тот, кто позволяет себя ломать.

Он купил фарфоровую куклу. Но что, если внутри бьётся живое сердце?

Перстень был плодом навязчивой идеи Майры Холт. Она провела бесчисленные часы, перебирая каталоги аукционных домов и антикварные онлайн-галереи, отвергая современные изыски в пользу чего-то «с историей». Когда она наконец представила находку, Лайам с трудом сдержал саркастическую усмешку. Это был не ювелирный элемент, а артефакт. Громоздкий, помпезный, кричащий о неуверенности в себе.

— Это символ преемственности, сынок, — с пафосом произнесла Майра, водружая золотую глыбу на бархатную подушку. — Это не просто кольцо. Это заявление.

Заявление о том, что мы — нувориши с комплексом неполноценности, — мысленно закончил за нее Лайам. Но спорить было себе дороже. Он видел, как горят ее глаза, как трясутся от волнения руки. Отказ вызвал бы сцену — слезливую, драматическую, с упреками в неблагодарности. А вслед за этим последовал бы «серьезный разговор» с отцом, где Роджер Холт, не повышая голоса, дал бы понять, что сентиментальные капризы матери стоят дороже деловых резонов сына. Лайам кивнул. Пусть будет этот дурацкий перстень.

На тонком, почти хрупком пальце Элис Вандерлин он смотрелся нелепо и даже жестоко. Лайам заметил, как ее рука дрогнула под тяжестью металла, как она инстинктивно сжала кулак, чтобы удержать его. Мгновение он поймал в ее глазах — за стеклами очков — вспышку чего-то живого: не то паники, не то отчаяния. Но уже в следующую секунду она проглотила комок в горле, и её лицо вновь стало бесстрастной, учтивой маской. Восхитительная выучка.

Свадьба была кошмаром в бархатной упаковке. Лайам хотел провести тихую церемонию в мэрии и закрытый ужин для самых близких. Но по факту получил триста гостей, оркестр из двадцати человек, летающих над залом голубей и салют, осветивший ночное небо в цветах флага «Холт Индастриз». Это был не праздник любви, а тщательно спланированный спектакль, пресс-релиз, воплощенный в плоть и цветы. Показуха в её самом отвратительном проявлении.

Семья Вандерлинов держалась обособленным, слегка вымерзшим островком посреди бурлящего моря новых денег. Сэр Реджинальд и Лаура, одетые в отглаженное, но заметно поношенное величие, кивали с вежливой, ледяной снисходительностью. Их взгляды, скользя по сияющей Майре и могущественному Роджеру, говорили яснее слов: «Мы продали вам нашу дочь, но вы навсегда останетесь для нас плебеями».

Родители Лайама, впрочем, парили на седьмом небе. Особенно Майра. Поддавшись шампанскому и всеобщему вниманию, она превратилась в розовощекую счастливую фурию. Она прильнула к Элис, обнимая её тонкие плечи влажными от слез умиления руками.

— Какая же ты хрупкая, прелесть моя! Ну просто фарфоровая! — сюсюкала она, и от её дыхания, пахнущего алкоголем и дорогими духами, Элис едва заметно отстранилась. — Родите нам скорее внучков, а? Много-много здоровеньких наследничков!

Элис замерла, превратившись в столб, её глаза метнулись по сторонам в немом, паническом поиске спасения. Спасение, вопреки её ожиданиям, пришло от Лайама. Он мягко, но недвусмысленно взял мать под локоть, отведя её в сторону от невесты.

— Мама, дай ей вздохнуть, — его голос был спокоен, но в нём прозвучала сталь, которую Майра, несмотря на своё состояние, узнала. — Всё будет. Не торопи события.

— Ты же не обидишь её, правда? — прошептала Майра, смотря на сына влажными, выцветшими глазами. — Она такая… хрупкая.

— Я не трону и волоса на её голове, — произнес Лайам, и это была не клятва, а констатация факта. Обстоятельства сделки.

Поздним вечером они оказались одни в роскошном люксе, зарезервированном для новобрачных. Помпезные апартаменты были усыпаны лепестками роз, в хрустальных бокалах искрилось шампанское, а гигантская кровать с балдахином выглядела как сцена из плохой мелодрамы. Лайам фыркнул, сняв смокинг и швырнув его на кресло.

Элис стояла посреди комнаты, как заблудившийся ребенок. Она не снимала свадебное платье — тяжелое кружевное сооружение, которое, казалось, давило её к полу. Её руки дрожали, и она безуспешно пыталась скрестить их на груди, чтобы скрыть тремор. Она боялась. Боялась так явно, так физиологически, что это было почти осязаемо. Она косилась на него, а потом быстро отводила взгляд, как будто он был источником нестерпимого света.

Мысль о том, чтобы прикоснуться к ней сейчас, вызвала у Лайама лишь волну острого, почти отвратительного нежелания. Перед ним была не женщина, а перепуганная девочка, заигравшаяся во взрослые игры, на которые её обрекли собственные родители. Ей, наверное, всё ещё должны быть интересны романы и университетские лекции по искусствоведению, а не этот абсурдный ритуал брачной ночи с чужим, незнакомым мужчиной.