«Ему казалось, что из-за того, что ночью им пришлось много еще чего снимать, у него не хватило времени, чтобы великолепно сыграть самые важные моменты своего персонажа, – рассказывал Гиллиам. – Дублер и первый помощник режиссера вообще боялись к нему подойти – его гнев всех пугал. Я должен был это сделать. Я должен был подойти и сказать: "Робин, поверь мне. Если получилось плохо, мы сыграем еще раз. Успокойся"».

Несмотря на эти всплески, Гиллиам понимал, что Робину нужна свобода и гибкость в работе над ролью. «Она затронула какие-то струны внутри него, он комик, а все комики мечтают сыграть Гамлета. Тебе хочется показать, что ты не просто клоун, что внутри клоуна тоже есть основа, глубина, темнота. Ты страдаешь. Мне кажется, что когда в итоге все комики пишут свою автобиографию, то рассказывают, как много боли им пришлось пережить за всю их жизнь».

Бриджес предполагал, что Робин в фильме будет постоянно шутить, но в итоге он оценил его нежность и чувствительность в самых трогательных моментах фильма. В одной из таких сцен Бриджес рассказывает герою Робина, как однажды он лежал в больнице после того, как его избили. «Пока я не узнал его получше, то думал, что дерьмо, он просто безумный комик, – рассказывал Бриджес. – Во время монолога я боялся, что Робин начнет подмигивать или пытаться меня рассмешить. Но вышло наоборот. Он не проронил ни слова. Напротив, окружил меня молчаливой поддержкой, как будто реально кто-то любимый впал в кому, а я разговаривал с ним. Известно ведь, что люди в таком состоянии нас слышат».

Конечно, не каждый день съемки «Короля-рыбака» настолько физически и эмоционально истощали Робина. Иногда ему приходилось раздеваться и бегать голышом. В начале июня съемочная команда отправилась в Шип Мидоу в Центральном парке, чтобы снять пару сцен, где Пэрри ходит обнаженным: один раз, в качестве урока Лукасу, он призывал его разделить с ним ту же свободу, которой он сам пользуется; и второй раз – для заключительного кадра фильма, в котором они с Бриджесом гуляют au naturel. Хотя Робин немного нервничал по поводу этих сцен, но не из-за того, что надо раздеваться, а из-за того, что он такой волосатый, хотя в итоге отлично со всем справился.

«Робин был повернут спиной к камере, поэтому, когда шевелил задницей, была видна вся линия горизонта. Он показал весь Нью-Йорк, – удовлетворительно хохоча, рассказывал Гиллиам. – Он мог быть таким неподражаемым. Ричард написал первоклассный сценарий, но Робин своей игрой вывел его еще на более высокий уровень. Было здорово, что при всей мрачности положения Пэрри, Робин показал его с точки зрения радостной невинности, чтобы не показывать все его кошмары».

Бриджесу эти сцены – первая, отснятая поздно ночью, а вторая – на рассвете, показались немного сумбурными: «Мы очень поздно начали, и за короткий промежуток времени надо было сделать много работы, – рассказывал он. – Да еще этот парень, который постоянно рядом катался на велосипеде и мешал нам снимать. Это сводило с ума». И вот во всем этом угаре, рассказывал Бриджес, «Робин взялся вытирать задницу об траву. ”А знаешь, почему собаки так делают? Потому что это чертовски приятно“. А затем, сказав: ”Пусть малыш порхает в воздухе“, побежал, размахивая членом по ветру. В нем было столько свободы, и он не боялся демонстрировать свое волосатое тело».

А иногда, когда Робин и Бриджес были очень уставшими, вселенная открывала перед ними двери так, как они и представить себе не могли. Отработав всю ночь над сценой под мостом, двум измотанным актерам к 4 часам утра наконец разрешили уйти из-под камер. «Мы чертовски устали, – рассказывал Бриджес. – Было тяжело улыбаться, и шутки у Робина получались тусклыми. Я оглянулся и под мостом увидел пару деревянных ящиков. Я толкнул Робина, и мы пошли сели на эти ящики. И как только наши задницы приземлились на них, на нас решила обосраться целая стая голубей. Он обосрали нас с головы до ног. Они все срали и срали. Затем немного угомонились. Мы просто переглянулись, но даже не могли улыбнуться. Как чертов Джек Бенни. Сидели и смотрели друг на друга, с ног до головы покрытые голубиным дерьмом».

«Странный комментарий, но Вселенная превзошла Робина в этой шутке, – сказал Бриджес. – Первый раз, когда Робин не нашелся, что сказать».

Робин с Маршей всегда и везде танцевали медленные танцы. Это могло произойти даже посреди фотостудии в центре Манхэттена под звуки ревущей фанк-музыки, которая вдохновляла Робина на съемку для обложки журнала «Rolling Stone». В то время как съемочная группа занималась подготовительной работой – устанавливала оборудование, хлопала фотовспышками, пополняли запас обязательных суши – муж и жена были сама безмятежность. Им никто во всем мире больше не был нужен. Но Робину больше всего на свете не хватало времени: времени наслаждаться результатами своего труда, времени наслаждаться своим домом в Сан-Франциско, времени побыть вместе с Маршей, Заком и Зельдой.

«Нужно уметь останавливаться и перезаряжаться, – говорил он в интервью журналу. – Нужно встречаться с людьми не из киноиндустрии – это абсолютно иной мир. Не все продвигают свой сценарий. Не все переживают за кассовые сборы и места в рейтинге. Когда ты являешься частью киноиндустрии, то сталкиваешься со своей карьерой каждые пять минут. А когда живешь реальной жизнью, то каждые пять минут сталкиваешься с другими вещами, например с тем, что нет отопления. Обогреватель ломается, и я становлюсь мужчиной-отцом, мужчиной, который идет вниз и меняет предохранитель, а обогреватель все равно так и не работает». Возможно, если бы Робин немного притормозил, то в его жизни нашлось бы время на еще одного ребенка. «Марша сказала, что если и будет еще ребенок, то его имя не будет начинаться на З, – говорил он. – Мы придумаем имя на другую букву».

Для Робина это был шанс сделать на этот раз все правильно, он очень к этому стремился. Теперь, после того, как его первый брак был официально закончен, он был абсолютно честен с собой. Когда он был с Валери, то говорил: «Я выдохся, закружился, я понятия не имел, какого черта я хочу. Я был придурком, а она это поддерживала. Потом мы пытались остановиться и разобраться с этим, но ничего не получилось. В итоге я сказал, что больше не готов с этим мириться».

И тут появилась Марша.

Марша всячески отвергала идею, что она стала спасительницей Робина. Тем не менее она говорила: «Ему нужна была стабильность. Мне кажется, у каждого в жизни должен быть человек, на которого, они знают, что могут положиться. Я спасательный круг Робина. Он знает, что я сильная».

Но Робин был категоричен в том, что она изменила его жизнь к лучшему: «Я перестал носиться как сумасшедший, – говорил он. – Я стал просто ходить. ”Стоп, я могу жить этой жизнью. Я не должен жить и умереть весь в поту“. Я себя медленно подтянул. Я начал творить и работать – как Феникс, который вылезает из собственной задницы».

И только его обязательства перед работой были единственным препятствием перед наслаждением жизнью.

«Пробуждение» вышел в ограниченный прокат 22 декабря 1990 года, и отзывы в корне отличались от ожиданий Робина во время его работы над фильмом. Они были преимущественно неприветливыми и враждебными. Дэйв Кер из «Chicago Tribune» посчитал, что «Пробуждение» «затрагивает сильную тему, но, сводя ее к серии эмоциональных моментов, полностью смазывает впечатление». Он писал: «Робин был непосредственной проблемой этого фильма, его манера игры полностью убивала застенчивость персонажа. За время работы над ”Доброе утро, Вьетнам“, ”Обществом мертвых поэтов“, а теперь и над этим фильмом Робин стал современным воплощением бьющегося сердца человечества, чей образ основывается на собственной чувствительности, своем собственном понимании, но в данном случае эти качества превращаются просто в демагогию».

С другой стороны, Роджер Эберт, который разгромил «Общество мертвых поэтов», гораздо более положительно принял «Пробуждение». Он присвоил фильму четыре звезды и назвал его одной из лучших ролей Робина Уильямса. «Робин в картине чистый, лаконичный, без бьющего ключом сумасшествия – фишки, которая здесь совершенно ни к чему».