Другие члены семьи думали, что они со Сьюзан еще до встречи в магазине познакомились во время собраний анонимных алкоголиков. «Я знаю, что они познакомились на собрании, – говорил Зак. – Мне так рассказывал отец. Может, они и не общались, но однозначно посещали одни и те же встречи. И я знаю, что отношения у них развивались очень быстрыми темпами».

На фоне беспокойства по поводу того, переживет ли Робин операцию и каким будет восстановительный период, дети также были обеспокоены тем, что Сьюзан буквально монополизировала их отца. Особенно неловкий момент получился, когда хирурги предложили семье Робина пейджер, чтобы с его помощью дать им знать, если что-то пойдет не так. Пока Зак и Коди колебались, кто из них возьмет пейджер, Сьюзан забрала его себе, чем поразила окружающих.

«Нам было больно, что мы не могли проводить время вместе с папой, – позже рассказывал Зак. – Насколько нам было известно, он не собирался воспользоваться для этого операцией на сердце. Для нее это тоже могла быть последняя с ним встреча. Но мы все нервничали, ее мы видели первый раз, и она открыто демонстрировала, что не хочет познакомиться с нами поближе. А это действительно не просто, потому что мы поддерживаем свою семью».

Все это происходило без ведома Робина. Когда он очнулся после операции, то был в реанимации, на аппарате. Посмотрев на свою побритую грудь, он увидел кучу электрических проводов, отходящих от нее так же обильно, как раньше оттуда росли волосы. Следующие десять дней он был подключен к разным аппаратам, в том числе к капельнице с морфием, которую он, бывший алкоголик и наркозависимый, мог активировать, когда ему было больно, но только с определенного момента. «У них есть выключатель, поэтому нельзя просто лечь, расслабиться и балдеть. Нельзя просто начать на себя мастурбировать». Прием обезболивающих, которые он принимал, тоже тщательно контролировался. «Многие из лекарств, которые они дают, это опиаты, – говорил он. – И твое тело говорит: ”О, да мне знакомо это дерьмо. Давай к этому вернемся“. А ты должен сказать нет».

Среди приятных сюрпризов, ожидавших Робина после того, как он пришел в себя, были послания на автоответчике от Билл Кристала, который притворился доставщиком клапанов, который только что понял, что передал Робину не тот клапан и сейчас вернется, чтобы забрать его обратно.

Кристал несколько раз разговаривал с Робином в начале гастролей, когда у него стали проявляться проблемы с сердцем. «Я у него спрашивал, что происходит, – вспоминал Кристал, – он думал, что это астма или что-то вроде этого. Я ему сказал: ”Это не астма“. Кристал уже чувствовал, что его друг из всех этих испытаний вышел новым человеком. «Когда вы пройдете через смертельный страх, – говорил Кристал, – то поймете, что он осознал, насколько все молниеносно. Это не клише, так происходит на самом деле. Если такое происходит, то полностью меняется представление о жизни». Что касается Робина, то Кристал говорил, что «он стал более внимательным к друзьям и детям, он в этом нуждался. Он этого хотел».

После того, как Робина выписали из больницы и он вернулся домой для дальнейшего выздоровления, он понял, что чувствует себя по-иному. Ему больше всего нужно было общение с людьми в любом его проявлении. «После операции на сердце странно то, что тебе безумно ценен каждый контакт с людьми, – говорил он. – Это так удивительно. Контакт с людьми после операции на сердце чертовски важен. Ты начинаешь ценить даже маленькие вещи, как например прогулки по пляжу с дефибриллятором».

Когда после операции на сердце в 2000 году восстанавливался Дэвид Леттерман, то его лекарством послужил Робин Уильямс. Через девять лет пришло время Леттермана ответить взаимностью. Он пригласил Робина в свое «Вечернее шоу», что стало его первым выходом после операции. Робин пришел сюда, чтобы рассказать о своей новой роли в сиквеле «Ночь в музее 2», но на самом деле хотел, чтобы все увидели его здоровым, восстановленным и получающим удовольствие от жизни. Выбежав на сцену театра Эда Салливана вечером 12 мая 2009 года в аккуратном сером костюме, Робин расстегнул свой пиджак и показал одетую под ним черную футболку с большим белым сердцем. Он шутя поблагодарил Леттермана «за скорую помощь» и заметил, что теперь они оба принадлежали «братству груди на молнии», а затем, расплакавшись, поблагодарил каждого из хирургов, боровшихся за его жизнь.

После того как они обменялись своими историями о выздоровлении, Леттерман стал говорить Робину: «Захватывающе погрузиться в такой проект и вернуться». А Робин решил перефразировать его слова намного проще: «И выжить!» Во время рекламы ведущий повернулся к Робину и спросил: «После операции ты еще когда-нибудь испытывал эмоции?» Глаза Робина наполнились слезами, и он ответил: «Черт, да».

«Все это очень напоминало общение двух выживших, – рассказывал позже Робин. – Вы становитесь очень сентиментальным: “Ой, котенок”, “Боже мой, а ты видел этот цветочек?” Будь мужиком, придурок».

Он только мог догадываться, почему был такой восприимчивый и сентиментальный в послеоперационный период. «Мне кажется, это из-за того, что вам взломали грудь, – объяснял Робин. – На мужчинах вообще надет слой брони, но как только его прокалывают, – тут она показал, будто ему сломали грудную клетку, – то тут начинается: “Ой, милашка, малыш!” И первый раз с момента рождения вы становитесь таким ранимым. Вы под сильными лекарствами, и не хватает только сиськи. И поверьте, если после операций у многих спросить: ”Еще лекарств?“, последует ответ: “Нет, сиську“».

Друзья Робина, Эрик Айдл и Бобкэт Голдтуэйт, приезжавшие к нему на ранчо в Напе, когда он восстанавливался и набирался сил, почувствовали, что он стал другим. Комедия никогда не была для Робина простым увлечением, это было выражением внутренней потребности дарить радость и веселить людей. Но сейчас это стало еще важнее, это стало механизмом для выживания, он напоминал себе каждый раз, как ему повезло, что он выжил и он должен ценить каждый момент своей жизни.

«Комедия – жизнеутверждающая штука, – объяснял Айдл. – Лучше быть здесь и веселить, чем нет. Это неизбежно, поэтому речь идет об оптимизме перед лицом неизбежной катастрофы. Робин вернулся, но был спокойнее, как мне показалось. Он перестал быть фанатиком. Он стал мягче».

Голдтуэйт согласился, что «Робин переродился» и что его друг казался «счастливее, чем когда бы то ни было». «Мне кажется, состояние перед смертью развивает чувство благодарности», – говорил он.

«Большинству комедиантов присуще чувство отвращения к себе, – говорил Голдтуэйт, – но с Робином их объединяло то, что нам достаточно того, что люди просто счастливы. Мы всегда должны работать. А вот если люди счастливы, что мы не работаем, такую ситуацию нам очень сложно принять».

Принимая во внимание все те неприятности, которые настигли Робина в последнее время – алкоголизм, развод с Маршей, операция на сердце – Айдл говорил: «Если ты из всего этого выбрался, то начинаешь осознавать, что все не просто так, и все это не про тебя. Робин всегда был отличным отцом, любящим мужем. А это не просто».

После всего этого Робин снялся в фильме режиссера и сценариста Голдуэйта «Самый лучший папа», название которого вряд ли можно было расценивать как комплимент. В этой черной комедии Робин сыграл роль Лэнса – учителя средней школы, задушенного нереализованными литературными амбициями и сыном-подростком. Когда его сын умирает, случайно задохнувшись во время акта аутоэротической асфиксии, Лэнс подделывает его предсмертную записку, чтобы скрыть обстоятельства смерти. Эта записка, попав в руки студентов и преподавателей, становится своего рода сенсацией, поэтому Лэнс решает наконец построить свою карьеру писателя, публикуя свои работы под именем своего умершего сына, пока не открылось, что автором работ является он сам.

«Самый лучший папа» стал первым фильмом Робина с Голдтуэйтом с момента режиссерского дебюта Голдтуэйта в 1991 году с фильмом «Клоун Шейкс» о неудачнике-аниматоре, где Робин сыграл эпизодическую роль злого преподавателя по мимике. Согласие Робина сняться в малобюджетном фильме с ограниченным прокатом накануне гастрольного тура Голдтуэйт расценил как жест доверия и дружбы. «Он все время вел себя так, как будто мы ровня, хотя это не так», – говорил Голдтуэйт.