— Язык у тебя острый, — заметила Раиса. — Это хорошо. Умар не любит безгласных. Но язык должен знать свое место.

— Я знаю, — тихо сказала Динара.

Повисла пауза. В кухне за стеной тетя Патимат гремела посудой, делая вид, что не подслушивает.

— У нас есть вопросы, — продолжила Раиса. — Ты была замужем? Детей нет?

— Нет. И не была.

— С тем мужчиной… — Раиса поморщилась, словно слово «Тимур» было осквернением. — Вы жили вместе?

— Жили. Полгода. Потом он уехал.

— И ты не знала, что он женат?

Динара вздрогнула. Подняла глаза на Раису.

— Что?

— Ты не знала, что у него жена на Севере осталась? — спросила Лейла, впиваясь в нее любопытным взглядом. — Невеста, говорят, с детства сговоренная. Он к ней и уехал.

Динара побелела. Руки сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони.

— Я не знала, — выдавила она. — Он сказал… он обещал…

— Мужчины много обещают, когда хотят получить свое, — философски заметила Раиса. — Ты должна была понимать.

— Я была глупая.

— Была. — Раиса кивнула. — Теперь поумнела?

Динара посмотрела ей прямо в глаза.

— Поумнела.

Старуха изучала ее долго, цепко, как товар на базаре. Потом кивнула каким-то своим мыслям.

— Хорошо. Умар умеет воспитывать. С ним быстро поумнеешь.

Амина вдруг поднялась, подошла к окну, встала спиной к комнате. Голос ее прозвучал глухо:

— Ты должна понимать, Динара. Я — первая жена. У меня двое детей. Умар уважает меня, и это не изменится. Ты будешь жить в нашем доме, но ты будешь на втором месте. Если ты примешь это, проблем не будет. Если начнешь бороться за место под солнцем… — Она обернулась, и в глазах ее блеснуло что-то холодное, стальное. — Я не советую.

Динара смотрела на нее и вдруг поняла то, чего не понимала раньше. Амина боится. За своего мужа, за свое место, за своих детей. Она пришла не сватать — она пришла ставить границы.

— Я не буду бороться, — сказала Динара устало. — Мне не нужен ваш муж. Мне нужно… мне нужно просто жить.

— Жить, — усмехнулась Амина. — В чужом доме, с чужими детьми, с мужчиной, который тебя ненавидит. Хорошая жизнь.

Динара промолчала. Что тут скажешь?

Раиса поднялась, давая знак, что разговор окончен.

— Через неделю приедут портные. Снимут мерки, сошьют платье. Свадьба будет скромная — только свои. Ты не в том положении, чтобы шум поднимать.

— Я понимаю.

— Жить первое время будешь в отдельной комнате. Потом… как Умар решит. — Раиса направилась к выходу, но у двери обернулась. — И вот еще что, Динара. В нашем роду не принято убегать. Умар этого не простит второй раз. Запомни.

Дверь закрылась.

Динара осталась одна. Конверт с деньгами так и лежал нетронутый на столе. Она взяла его в руки, взвесила на ладони. Пятьдесят тысяч. Цена ее свободы. Цена ее жизни.

Из кухни выглянула тетя Патимат с кошкой на руках.

— Что, девочка, — спросила она тихо, — продали?

Динара подняла на нее глаза, полные слез, которые она сдерживала весь этот час.

— Продали, тетя. И даже не спросили.

Патимат покачала головой, почесала кошку за ухом и ушла обратно. А Динара так и просидела до ночи, глядя в одну точку и пытаясь представить свое будущее.

Оно не представлялось. Там была только темнота.

Две недели пролетели как один день.

Портные приезжали, снимали мерки, что-то шили. Женщины из рода Умара приходили, смотрели, советовали, осуждали. Динара молчала, кивала, терпела. Она превратилась в куклу, которая выполняет чужие приказы и не имеет своего голоса.

Только ночами, лежа в темноте, она позволяла себе думать. Думать о том, что будет, когда она войдет в дом Умара. Увидит ли она его до свадьбы? Заговорит ли он с ней? Ударит ли? Унизит ли?

Страх жил в ней постоянно, ледяной ком под ребрами. Но где-то глубже страха, на самом дне души, теплилось что-то еще. То, чего она боялась признать даже себе.

Любопытство.

Каким он стал? Тот мальчишка, что стоял на веранде и смотрел ей вслед, превратился в мужчину, который прошел мимо нее, не взглянув. Что у него в глазах? Ненависть? Равнодушие? Или что-то другое?

Она гнала эти мысли прочь, но они возвращались. Особенно по ночам.

В день свадьбы она проснулась рано утром и долго лежала, слушая, как за стеной возится тетя Патимат. Потом пришли женщины — чужие, нанятые, чтобы одеть невесту. Они натянули на нее белое платье — скромное, без вышивки, почти траурное. Заплели волосы, накрыли фатой.

В зеркало Динара старалась не смотреть.

Рустам зашел на минуту — хмурый, невыспавшийся.

— Готова?

— Нет.

— Это не важно. — Он протянул ей руку. — Пойдем.

Во дворе ждала машина — черная, длинная, с цветами на капоте. Динару усадили на заднее сиденье, рядом села какая-то женщина из родственниц, всю дорогу читавшая молитвы.

Город мелькал за окном. Знакомые улицы, знакомые дома. Вот базар, где она покупала овощи. Вот поликлиника, где мыла полы. Вот поворот к дому Умара.

Она никогда там не была.

Машина въехала в ворота, остановилась у высокого крыльца. Дом был большой, красивый, с колоннами и широкими окнами. Во дворе стояли люди — много людей. Все смотрели на машину.

Динару вывели под руки. Она шла, не чувствуя ног, глядя прямо перед собой. Где-то играла музыка, но она ее не слышала. Кто-то кричал поздравления, но слова долетали, как сквозь вату.

Она поднялась на крыльцо, вошла в дом.

И увидела его.

Умар стоял в центре зала, в черном костюме, без улыбки. Он смотрел на нее, и в глазах его не было ничего. Пустота. Абсолютная, ледяная пустота.

Динара остановилась в двух шагах, и мир вокруг перестал существовать.

Были только он и она. И пропасть между ними шириной в три года. И целая жизнь, которую нельзя вернуть.

Свадебный обряд был коротким и безрадостным.

Динара не запомнила лиц. Они проплывали мимо, как в тумане — чужие, равнодушные, любопытные. Кто-то шептался, кто-то откровенно разглядывал, кто-то качал головой с осуждающим видом. Она слышала обрывки фраз: «та самая», «сбежала», «вторая», «позор». Слова впивались в кожу, как занозы, но она держала лицо. Научилась за эти три года.

Умар стоял рядом, когда мулла читал молитву. Близко. Так близко, что она чувствовала запах его парфюма — древесный, терпкий, чужой. Он ни разу к ней не прикоснулся. Даже когда нужно было подписать бумаги, он просто подвинул лист рукой, не глядя в ее сторону.

Амина сидела в первом ряду среди гостей. Улыбалась. Разговаривала с соседками. Иногда бросала взгляд на сцену, где стояли молодожены, и в этом взгляде читалось спокойное превосходство хозяйки, которая знает: ничего не изменится. Она — первая. Она — главная. Динара — просто прислуга с печатью в паспорте.

После официальной части был ужин. Динару усадили за отдельный стол — не рядом с Умаром, а где-то сбоку, с дальними родственницами. Никто с ней не разговаривал. Женщины ели, перешептывались, иногда косились на нее, но не обращались. Как будто ее не существовало.

Она почти не притронулась к еде. Сидела, сжимая в пальцах салфетку, и считала минуты до того момента, когда можно будет уйти.

Умар был в другом конце зала. Она видела его профиль, его руки, его манеру слушать собеседника, чуть склонив голову. Он смеялся с какими-то мужчинами, шутил — жил своей обычной жизнью. Для него этот день ничего не значил. Просто галочка в списке дел.

От этой мысли внутри что-то болезненно сжалось.

Когда стемнело, гости начали расходиться. Динару подняли под руки две незнакомые женщины — видимо, прислуга — и повели куда-то вглубь дома, на второй этаж.

— Здесь будешь жить, — сказала одна, открывая дверь в небольшую комнату. — Ванная в конце коридора. Еду принесут утром. Отдыхай.

Дверь закрылась.

Динара осталась одна.

Она огляделась. Комната была чистой, но безликой. Односпальная кровать с жестким матрасом, платяной шкаф, маленький столик у окна, ковер на полу. Ни картин, ни цветов, ни личных вещей. Комната для прислуги. Или для наказанной.