Она смотрит на меня. В ее глазах — страх, надежда, что-то еще, что я не могу разобрать. Она дрожит, и я не знаю, от холода или от моих слов.

— Ты не можешь этого хотеть, — говорит она, и ее голос срывается. — Ты меня не знаешь. Я... я сложная. Я усталая. У меня двое детей, бывший муж-козел, и я...

— Я знаю, что ты готова на все ради детей, — перебиваю я, и мои слова льются потоком, который я не могу остановить. — Я знаю, что ты дала пощечину человеку, который сделал тебе больно. Я знаю, что ты пахнешь ванилью и что твоя улыбка сводит меня с ума. Я знаю, что твой старший сын носит очки, потому что я видел, как он их поправляет, когда думает. Я знаю, что младший называет своего динозавра Степой. Этого достаточно?

Она молчит. А потом неожиданно тянется ко мне и целует сама.

Этот поцелуй отличается от того, что был на террасе. Он нежный, робкий, будто она пробует меня на вкус, проверяет, не обманываю ли я. А потом — жадный, отчаянный, будто боится, что я исчезну, растворюсь в темноте.

— Ты с ума сошел, — шепчет она мне в губы, и ее слезы текут по моим щекам. — Ты и я... это безумие.

— Самое приятное безумие в моей жизни, — отвечаю я, целуя ее снова.

Я завожу машину, и мы едем домой. Всю дорогу я держу ее за руку, и она не отнимает. Ее пальцы переплетены с моими, и это кажется мне самым правильным в мире.

Дома нас встречает тишина. Мальчишки спят. Мы проходим в спальню, и я закрываю дверь.

— Если ты передумаешь, — говорю я, глядя ей в глаза. — Скажи сейчас. И я больше никогда не подниму эту тему.

— Не передумаю, — она подходит ко мне, и в ее глазах — решимость.

Я снова целую ее. На этот раз медленно, изучая. Ее губы, ее шею, ее плечи. Платье падает на пол шелковым шорохом. Она стоит передо мной в белье, и я забываю, как дышать.

— Ты прекрасна, — говорю я, и это звучит так банально, так недостаточно.

— Не надо комплиментов, — она краснеет, и эта краска заливает ее грудь, ее плечи.

— Это не комплимент. Это факт.

Я подхватываю ее на руки, и она смеется. Легко, свободно, как не смеялась за всю эту неделю. Я укладываю ее на кровать, и она смотрит на меня снизу вверх. В ее глазах — доверие, которого я не заслужил, но которое сделает меня лучше.

— Артем, — говорит она. — Я боюсь.

— Чего?

— Что это ненадолго. Что ты... что мы... что это просто игра, которая закончится.

— Не думай об этом, — я касаюсь губами ее лба. — Просто будь со мной. Сейчас. А завтра... завтра мы придумаем, как сделать это навсегда.

Она кивает. И я позволяю себе то, чего хотел с того самого дня, как увидел ее в коридоре — потерять голову.

Ночь длится бесконечно. Мы говорим, целуемся, смеемся. Я узнаю, что она боится грозы, любит соленые огурцы и танцует на кухне, когда никто не видит. Она узнает, что я коллекционирую винил, ненавижу лук и боюсь высоты, хотя и живу на последнем этаже.

— Ты боишься высоты и живешь в пентхаусе? — смеется она, лежа у меня на груди.

— Я борец, — улыбаюсь я, перебирая ее волосы. — Каждый день выхожу на балкон и смотрю вниз. Чтобы не расслабляться.

— Ты сумасшедший, — шепчет она.

— Только ради тебя.

Утром нас будит Миша. Он влетает в спальню, не спрашивая, и замирает, увидев нас вместе. В его глазах — восторг и удивление.

— Ой, — говорит он. — Вы спите вместе!

Лера краснеет, пытается натянуть одеяло. Я притягиваю ее к себе.

— Да, Миша, — говорю я. — Так делают муж и жена.

— Круто, — он забирается на кровать, расталкивая нас. — А можно я с вами?

— Можно, — Лера обнимает его, и я вижу, как она улыбается.

Он ложится между нами и счастливо вздыхает, прижимая Степу к груди.

— Темка, — говорит он, поворачивая ко мне сонное лицо. — А ты нас не бросишь? Как тот, другой?

— Нет, — отвечаю я, и это, наверное, самое честное, что я сказал за всю жизнь. — Никогда.

В дверях стоит Тимофей. Смотрит на нас. Хмурится, но в его глазах — что-то, что я не могу прочитать.

— Завтрак готов, — говорит он и уходит.

Я смотрю на Леру. В ее глазах — тревога.

— Я поговорю с ним, — шепчу я, осторожно выбираясь из-под Миши.

— Не надо, — она качает головой. — Ему нужно время.

— Ему нужен отец, — говорю я. — Настоящий.

Я встаю и иду на кухню. Тимофей сидит за столом, смотрит в окно, сжимая кружку с чаем.

— Можно сесть? — спрашиваю я.

— Садись, — он пожимает плечами, не оборачиваясь.

— Тим, — начинаю я, садясь напротив. — Я не буду говорить, что понимаю тебя. Не буду говорить, что хочу заменить тебе отца. Но я хочу, чтобы ты знал: я здесь. И я не уйду. Даже если ты будешь меня ненавидеть.

Он молчит. Долго. Я слышу, как тикают часы на стене. А потом он говорит:

— Я видел, как ты смотрел на маму вчера. На ужине.

— И что? — спрашиваю я, чувствуя, как сердце замирает.

— Никто никогда так на нее не смотрел, — он поворачивается ко мне, и в его глазах — боль, которую я хорошо знаю. — Даже отец. Я запомнил. Он смотрел на нее, как на вещь. А ты... ты смотрел, как на... как на чудо.

— Тим...

— Если ты сделаешь ей больно, я тебя убью, — говорит он спокойно, но в его голосе — сталь, которую не купить ни за какие деньги. — Это не угроза. Это обещание.

Я смотрю на этого мальчика, в которого вселилась душа взрослого мужчины, и киваю.

— Обещаю, — говорю я. — Не сделаю. Ни ей, ни вам.

Он встает, берет кружку и идет к раковине. На пороге останавливается.

— Я могу называть тебя Темкой? — спрашивает он, не оборачиваясь. В его голосе — надежда, которую он пытается скрыть.

— Можешь, — отвечаю я, чувствуя, как к горлу подступает комок.

Он уходит. А я сижу и думаю о том, что эти двое мальчишек и их мать стали для меня важнее всех акций на свете.

Прошел месяц. Месяц счастья, такого неожиданного, такого головокружительного, что я каждый день боюсь проснуться.

Артем... Артем был не тем, кем я его себе представляла. Он не был холодным бизнесменом из моих кошмаров. Он был мужчиной, который заплетал Мише косички (потому что «почему у девчонок есть, а у нас нет, это дискриминация»), который часами сидел с Тимофеем над математикой, объясняя логарифмы так терпеливо, что я завидовала, который каждое утро целовал меня в щеку, прежде чем уйти на работу, и каждый вечер приносил что-нибудь вкусное. Пирожные, фрукты, однажды — огромный букет пионов.

Мы не спали в одной постели после той ночи. Нет, мы спали. Каждую ночь. И это было не просто «спали». Это было откровение.

Я не знала, что можно так. Что можно просыпаться в его объятиях, чувствовать его дыхание на своей шее, слышать, как он шепчет мое имя во сне. Я не знала, что можно любить. По-настоящему, без оглядки, без страха.

Но страх был. Он прятался где-то глубоко, в темном уголке сознания, и ждал своего часа.

Сегодня Артем вернулся с работы позже обычного. Я ждала его, сидя на кухне и глядя в окно на огни ночного города. Он был мрачен, почти не разговаривал, даже не поцеловал меня, как обычно. Я ждала, когда улягутся мальчишки, чтобы спросить, что случилось.

— У меня новости, — сказал он, когда мы остались одни в гостиной. Он сидел на диване, поставив локти на колени и сцепив пальцы.

— Плохие? — я села рядом, чувствуя, как внутри разливается холод.

— Странные, — он устало потер лицо, и я увидела, как он устал. — Даниил узнал о нашем браке.

У меня похолодело внутри.

— И?

— Он хочет встретиться. С тобой.

— Зачем?

— Говорит, хочет поговорить о детях, — Артем смотрит на меня, и в его глазах — тревога. — Но я не верю. Он что-то задумал.

— Я тоже, — я сажусь рядом, беру его за руку.

— Ты не пойдешь, — говорит он, и в его голосе — приказ.

— Это не тебе решать, — возражаю я, чувствуя, как во мне просыпается упрямство.

— Лера, — он берет меня за руку, сжимает. — Он опасен. Я знаю его лучше, чем ты. Он может... он может навредить.