— Тоже приемлемо, — его голос ровный, но я слышу в нем нотку... разочарования? Нет, показалось.

— В-третьих, — я делаю глубокий вдох, чтобы голос не дрожал. — Если ты хотя бы раз повысишь голос на моих детей или сделаешь им больно, я уйду. И ты не получишь ни своих акций, ни меня. Ясно?

— Ясно, — в его голосе появляется нотка уважения, даже, кажется, восхищения. — Я не поднимаю руку на детей. Даже чужих. И голос повышать не буду. Я вообще не кричу, это неэффективно.

— И последнее, — я сжимаю трубку так, что хрустят пальцы. — Я ненавижу, когда меня называют «Лерочкой». Меня зовут Лера. Или Валерия. «Лерочка» — это для Даниила и для тех, кто пытается меня унизить.

— Хорошо, Лера, — говорит он, и в этом «Лера» слышится что-то такое, от чего по спине бегут мурашки. Его голос, низкий и чуть хриплый, обволакивает мое имя, как... не надо, Лера, соберись. — Завтра в десять утра. Я пришлю машину. Будем знакомиться официально.

— Зачем? — спрашиваю я, хотя сердце уже колотится где-то в горле.

— Затем, что через три дня у нас свадьба, — сообщает он с такой будничностью, будто говорит о планерке. — Невеста должна хотя бы знать, как зовут ее будущего мужа. И, может быть, перестать смотреть на него как на врага народа.

Он сбрасывает звонок, а я сижу, глядя на потухший экран, и чувствую, что вступила в игру, правила которой мне совершенно не известны. Но отступать уже некуда. Сзади — пропасть, а впереди — Артем Корсаков с его темными глазами и предложением, от которого невозможно отказаться.

Я иду в ванную, смотрю на себя в зеркало. Красные глаза, опухший нос, размазанная тушь. «Невеста», — думаю я и горько усмехаюсь. Какая из меня невеста? Я — мать-одиночка с двумя детьми, бывшая жена козла, женщина, которая только что ударила человека в его собственном кабинете.

Но завтра в десять утра я буду сидеть в машине, которую он пришлет. Потому что другого выхода нет.

В десять утра она выходит из подъезда, и я понимаю, что вчерашняя оценка «чертовски красивая» была преступно занижена.

Я сижу на заднем сиденье своего автомобиля и смотрю на нее сквозь тонированное стекло. Она не знает, что я приехал сам. Думает, что будет обычный водитель. Но мне нужно было увидеть ее дом, ее мир, ее жизнь. Чтобы понять, с кем я имею дело.

Ее дом — старая панельная девятиэтажка, облезлая, с разбитыми скамейками во дворе и вечно голодными котами, которые греются на весеннем солнце. Двор пахнет мокрым асфальтом и чем-то жареным. И среди всего этого убожества появляется она.

Вчера она была в своем мешке, который скрывал всё, но угадывал всё. Сегодня — в облегающем черном платье, которое открывает ровно столько, сколько нужно, чтобы свести с ума, и не открывает ровно столько, чтобы оставить пространство для воображения. Волосы, вчера собранные в небрежный пучок и закрепленные, кажется, обычной канцелярской резинкой, сегодня падают на плечи каштановой волной. Они блестят на солнце, и мне хочется протянуть руку, чтобы пропустить прядь между пальцами. Фигура — песочные часы, которые я, циник и прагматик, вдруг захотел рассматривать бесконечно долго, забыв обо всех сделках и контрактах.

Она садится в машину, и я снова чувствую запах ванили. Не духов, а чего-то родного, домашнего. На заднем сиденье у нее сумка, из которой торчит детская машинка — ярко-красный «Мустанг» с отколотым колесом.

— У вас пунктуальность в крови? — спрашиваю я, когда водитель трогается.

Она вздрагивает, увидев меня. Видимо, не ожидала.

— У меня двое детей, — отвечает она, поправляя выбившуюся прядь. — Если я не буду пунктуальной, время съест меня заживо. Точнее, его съедят они.

— Справедливо.

Мы едем в ресторан. Я заказал отдельный кабинет, чтобы никто не мешал. Но когда мы входим, я понимаю, что мешать нам будет только одно — это электричество, которое возникает между нами, стоит ей только посмотреть на меня. Даже официант, принимающий заказ, чувствует это — он переводит взгляд с меня на нее и обратно, а потом быстро ретируется.

Она садится напротив. Меню даже не открывает.

— Давайте сразу к делу, — говорит она, и в ее голосе — сталь, которую я уже успел оценить. — Брачный контракт. Я хочу его видеть.

— Вы деловая женщина, — усмехаюсь я, открывая папку. — Мне это нравится.

— Я мать, — поправляет она, и в этом поправлении — вся она. — И я научена горьким опытом. Контракты я, может, и не подписывала, но обожглась уже так, что до сих пор дым идет.

Я выкладываю на стол папку. Она вскрывает ее, и я вижу, как быстро бегают ее глаза по строчкам, написанным мелким юридическим шрифтом. Она читает с той же скоростью, с какой я читаю финансовые отчеты. Умная. Очень умная. И это привлекает меня еще больше.

— Фиксированная сумма после развода? — читает она вслух. — И отдельно — ежемесячное содержание на время брака?

— Да. Вы не будете нуждаться. Я гарантирую вам и детям полное финансовое обеспечение.

— А если вы умрете? — спрашивает она, поднимая на меня глаза. В них — ни тени смущения, только холодный расчет. — Или станете недееспособным?

— Неплохой вопрос, — я наклоняюсь к ней, чувствуя, как во мне просыпается азарт. — Тогда вы получите все. Полностью. Плюс страховку на ваше имя. Но я не планирую умирать в ближайшие лет пятьдесят.

— Планировать — это одно, — она откидывается на спинку стула, и платье обтягивает ее плечи. — А жизнь — другое. У меня, знаете ли, уже был один муж, который «планировал» быть отцом, а стал... никем.

Она перелистывает страницу, и ее брови ползут вверх. На лице появляется легкий румянец.

— Что это? — она тычет пальцем в пункт о совместном проживании. — «Супруги обязуются спать в одной спальне»?

— Формальность, — пожимаю я плечами, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно. — Моя мать очень дотошная. Она может приехать в любой момент. Если она увидит, что мы спим в разных комнатах, игра будет раскрыта. Она устроит расследование, которое по масштабу не уступит ФБР.

— В одной спальне не значит в одной кровати, — уточняет она, и ее палец водит по строчкам контракта.

— Разумеется, — соглашаюсь я, хотя почему-то мысль о том, чтобы спать с ней в одной кровати, уже не кажется мне такой уж плохой. Напротив, она кажется мне самой привлекательной мыслью за последний год.

Она еще раз пробегает глазами документ и кивает.

— Это приемлемо. Но я хочу добавить один пункт.

— Какой?

— Если вы нарушите условия, особенно касающиеся детей, вы платите неустойку. В пять раз превышающую сумму контракта. И я имею право разорвать брак в одностороннем порядке без каких-либо финансовых потерь.

Я смотрю на нее. В ее глазах — вызов. Она не просто хочет защитить детей. Она хочет чувствовать себя в безопасности. Хочет иметь рычаг давления. Она боится. И правильно делает.

— Вы мне не доверяете, — говорю я.

— Я не доверяю ни одному мужчине, — отвечает она, и в ее голосе — столько боли, что мне становится не по себе. — Особенно богатому. Особенно тому, кто предлагает сделку, которая кажется слишком выгодной.

Это больно. Неожиданно больно. Я не привык, чтобы меня оценивали по шкале «как Даниил». Но я киваю. Она имеет право.

— Хорошо. Я добавлю этот пункт.

Она выдыхает, и я вижу, как напряжение отпускает ее плечи. Плечи, которые, кажется, несут вес, непосильный для одного человека. Я смотрю на ее руки — тонкие, с длинными пальцами, без колец, с обкусанными ногтями. Руки, которые много работают.

— Значит, свадьба через три дня, — говорит она, и в ее голосе слышится обреченность. — Вы уже выбрали дату?

— Это было единственное окно в моем графике на ближайшие полгода, — шучу я, но она не смеется.

— Вы против пышных церемоний? — спрашиваю я, меняя тему.

— Я против любых церемоний, — вздыхает она, и этот вздох идет откуда-то из глубины души. — Но если надо... надо. Для дела.

— Вы будете выглядеть потрясающе, — говорю я, и это чистая правда.