— Вы готовы? — спрашивает сотрудница ЗАГСа, молодая девушка с любопытными глазами. Она, наверное, видела сотни пар, и наша, с двумя детьми и нервным женихом, вызывает у нее улыбку.

— Готов, — отвечаю, хотя это не совсем правда. Я готов к контракту. Я не готов к тому, что чувствую.

Двери открываются, и я вижу ее. Леру.

Она в белом платье. Не в том, которое я выбрал для нее (длинном, шелковом, с открытой спиной — оно до сих пор висит в гардеробной, не тронутое). Она выбрала свое. Простое, без вычурных деталей, но оно сидит на ней, как вторая кожа. Тонкие бретели, открытые плечи, легкая вуаль, которая колышется от каждого ее движения. Она похожа на нимфу, случайно залетевшую в этот казенный зал. На шее — кулон в виде маленького ангела, который я раньше не замечал.

Рядом с ней — два мальчика. Тимофей, в строгом костюме, который, кажется, ему мал в плечах, хмурый и серьезный. Он смотрит на меня исподлобья, оценивая. Миша, в такой же маленькой рубашке и бабочке, тащит ее за руку, вертит головой, рассматривая зал и тыча пальцем в люстру.

Она подходит ко мне. Ее глаза — влажные, но она улыбается.

— Я волнуюсь, — шепчет она, и я чувствую ее дыхание, смешанное с запахом цветов.

— Я тоже, — признаюсь я, и это чистая правда.

— Врешь, — улыбается она, и в ее глазах — вызов.

— Вру, — соглашаюсь я, чувствуя, как уголки губ поднимаются помимо воли. — Но только насчет волнения. Насчет остального — нет.

Церемония проходит как в тумане. Я слышу свой голос, который говорит «да», слышу ее голос, который говорит «да». Она звучит уверенно, но я вижу, как дрожат ее пальцы. Наши пальцы соприкасаются, когда я надеваю кольцо на ее палец. Кольцо, которое я выбрал сам. Она замечает гравировку, и ее глаза расширяются. Она смотрит на меня, и в ее взгляде — что-то, что я не могу прочитать.

— Зачем? — шепчет она.

— Чтобы ты знала, — отвечаю я. — Ради кого все это делаешь.

После церемонии мы выходим на улицу. Солнце светит нещадно, и я щурюсь. Мальчишки бегут вперед. Миша пытается поймать голубя, Тимофей стоит в стороне, скрестив руки на груди, и смотрит на нас.

— Тимофей, — зову я его. — Иди сюда.

Он подходит нехотя, пиная носком туфли асфальт. Смотрит на меня исподлобья.

— Я не буду называть тебя папой, — говорит он, и в его голосе — вызов, который я хорошо понимаю.

— Я и не прошу, — отвечаю я, опускаясь на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Но я хочу, чтобы ты знал: если тебе что-то нужно, ты можешь обратиться ко мне. Я не Даниил. Я не брошу.

— А кто ты? — спрашивает он, и в его глазах — боль и надежда, которые так не походят на детские.

— Пока — никто, — честно говорю я. — Но я хочу стать тем, кому ты сможешь доверять. И если ты дашь мне шанс, я его не упущу.

Он смотрит на меня. Долго. А потом разворачивается и уходит к маме. Но перед этим я замечаю, как он чуть заметно кивает.

Лера подходит ко мне.

— Спасибо, — говорит она.

— За что?

— За то, что не пытаешься сразу стать их отцом, — она смотрит на Тимофея. — Ему нужно время.

— У нас есть время, — киваю я. — Целый год, если верить контракту.

Она смотрит на меня, и в ее глазах мелькает что-то похожее на грусть.

Мы едем в ресторан. Ужин с родственниками проходит вяло. Моя мать снова пытается уколоть Леру, намекая на ее «происхождение» и «статус», но та парирует с таким изяществом, что я начинаю уважать ее еще больше. Моя тетка, которая всегда считала меня «неисправимым холостяком», шепчет мне на ухо: «Хорошую девочку нашел, Артем. С характером». Я только киваю.

Домой мы возвращаемся поздно. Мальчишки уже спят в машине. Я несу Мишу на руках — он теплый, тяжелый и пахнет детским садом и конфетами. Тимофей, сонный, плетется рядом, и я кладу руку ему на плечо, чтобы он не упал. Он не отстраняется.

Лера открывает дверь, и мы входим в нашу... в мою квартиру. Пентхаус, который всегда казался мне просто большой площадью, сегодня кажется домом.

— Спальня в конце коридора, — говорю я, когда Тимофей скрывается в отведенной ему комнате. — Я постелил.

— Спасибо, — она берет Мишу из моих рук, и на секунду наши пальцы соприкасаются. — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — отвечаю я.

Она уходит, а я остаюсь в гостиной. Иду на кухню, наливаю виски. Смотрю на брачную кровать, которая стоит в моей спальне. Огромная, белая, она кажется мне теперь какой-то насмешкой.

Я думал, что смогу. Думал, что брак по расчету — это просто. Но когда я увидел ее в этом платье, когда она шла ко мне по проходу, когда наши пальцы соприкоснулись, когда она сказала «да»...

Я выдыхаю. Наливаю еще.

В два часа ночи я слышу шаги. Выхожу в коридор. Лера стоит в пижаме — в той самой, в которой спала в своей квартире, старой, застиранной, с выцветшими мишками на кармане. Взлохмаченная и сонная.

— Миша проснулся, — говорит она. — Ему приснился кошмар. Он зовет... он зовет тебя.

— Хочешь, я схожу? — предлагаю я, отставляя стакан.

Она смотрит на меня с удивлением.

— Ты не обязан. Уже поздно.

— Я знаю, — я прохожу мимо нее в детскую.

Миша сидит на кровати, растрепанный, с мокрыми от слез глазами, сжимая в руках Степу. Увидев меня, он хмурится.

— А ты кто? — спрашивает он, хотя мы уже знакомы. Во сне, видимо, забыл.

— Я Артем, — говорю я, садясь рядом. Кровать скрипит под моим весом. — Твоя мама теперь моя жена.

— А ты мой папа? — его голос дрожит, и в нем — та же боль, что и у Тимофея, только детская, незащищенная.

— Я могу им стать, если ты хочешь, — говорю я, не зная, правильно ли это.

— У меня уже есть папа, — он сжимает одеяло и Степу в одном порыве. — Но он не приходит.

— Знаю, — киваю я, чувствуя комок в горле. — Но я буду приходить. Каждый день. Если ты позволишь.

Он смотрит на меня. А потом неожиданно бросается на шею и обнимает. Его маленькие ручки сжимаются на моей шее, и он пахнет слезами, молоком и детским шампунем.

— Можно я буду называть тебя Темкой? — шепчет он мне в ухо.

— Можно, — отвечаю я, чувствуя, как что-то горячее разливается в груди, ломая все барьеры, которые я так долго строил.

В дверях стоит Лера. Смотрит на нас. В ее глазах — слезы, и она не скрывает их.

— Спокойной ночи, Темка, — шепчет Миша, засыпая у меня на руках.

Я укладываю его, поправляю одеяло. Выхожу из комнаты. Лера стоит, прислонившись к стене, и смотрит на меня.

— Спасибо, — говорит она. — Ты не обязан был этого делать.

— Я знаю, — повторяю я.

— Я не просила.

— Я знаю, — я делаю шаг к ней, и она не отступает. — Я сделал это, потому что захотел. Потому что... потому что это правильно.

Она смотрит на меня. В коридоре темно, только луна светит в окно, рисуя на полу серебряные дорожки. Я вижу ее глаза, ее губы, ее плечи, открытые в вырезе пижамы. Ее дыхание сбивается.

— Лера, — мой голос становится хриплым. — Иди спать.

— А ты? — спрашивает она, и в ее голосе — что-то, что заставляет меня сжать кулаки.

— Я посижу еще. Подышу.

Она кивает, медленно, и уходит. А я стою, прислонившись лбом к прохладной стене, и думаю о том, что пропал. Окончательно и бесповоротно.

Прошла неделя. Неделя жизни в пентхаусе Артема Корсакова.

И это было странно. Очень странно.

Он вставал раньше меня. Я слышала, как он ходит по кухне, разговаривает по телефону вполголоса, звенит посудой. А когда я выходила, на столе уже стоял завтрак. Кофе, тосты, свежевыжатый сок. И цветы. Каждый день — разные. Сегодня — белые хризантемы.

— Ты не обязан, — говорила я каждый раз, чувствуя, как глупо это звучит.

— Знаю, — отвечал он.

И это «знаю» уже начинало бесить. Потому что оно было таким... правильным. Таким, каким не должен быть фиктивный муж.

Мальчишки тоже привыкали. Миша быстро освоился. Он бегал за Артемом хвостиком, показывал свои рисунки (Артем вешал их на холодильник, и теперь холодильник напоминал стенд в детском саду), требовал читать на ночь. Тимофей держался отстраненно. Он уходил в школу раньше, возвращался позже, запирался в своей комнате. Но я заметила, как однажды он оставил дверь открытой, и Артем, проходя мимо, бросил: «Привет, Тим. Как дела?», и Тимофей ответил: «Нормально». Без вызова. Просто «нормально».