Ненавижу этот запах. Это не просто «мужской парфюм». Это коктейль из дорогого одеколона с нотами кожи и перца, сухой офисной бумаги, горячего кофе и того самого отвратительного, липкого аромата денег, который, кажется, въедается в стены. От него всегда хочется чихнуть, но я держусь. Я — Лера Соболева, тридцать два года, мать-одиночка в декрете, который длится уже пять лет, и сейчас я сижу в приемной самой крутой юридической фирмы города. Мое пальто — когда-то бордовое, а теперь выцветшее до неопределенного розовато-серого — смотрится здесь как заезжий музыкант на балу у короля.

Я сжимаю в потных руках папку с документами. Сжимаю так, словно от этого зависит моя жизнь. Или, по крайней мере, мое душевное спокойствие. А оно, если честно, лежит в руинах, придавленное бетонной плитой быта, кастрюль с остывшей кашей, немытой посуды и двух голосов, которые одновременно кричат: «Ма-а-ам!».

Моему старшему, Тимофею, двенадцать. Он умный, начитанный и носит очки в тонкой черной оправе, которые вечно сползают на кончик носа, придавая ему вид вечно недовольного профессора, который случайно попал на урок физкультуры. Он считает, что я ничего не понимаю в этой жизни, и периодически выдает такие цитаты из Ницше, что у меня начинает дергаться глаз. В прошлый раз, когда я попросила его вынести мусор, он заявил: «Свобода — это ответственность, мама. Я выбираю свободу не выносить пакет». Младшему, Мише, пять. Он считает, что я — центр Вселенной, и готов доказывать это, рисуя фломастерами на обоях мои портреты, где я неизменно изображаюсь с огромной головой и улыбкой до ушей. Он же умудряется довести меня до белого каления за три секунды, спрятав мой единственный рабочий телефон в коробку с LEGO, откуда тот потом издает жалобные сигналы, как запертый в сейфе шпион.

Оба они — моя жизнь, моя любовь и моя вечная головная боль. Головная боль, которая требует не только моральных, но и весьма ощутимых финансовых вливаний.

А денег нет. Вообще. Ну, то есть, они есть: ровно на гречку, подгузники для Миши (хотя он уже большой, но ночью без них — катастрофа, напоминающая потоп местного масштаба) и проездной на месяц. Потому что отец моих детей, человек, чья фамилия красуется в свидетельствах о рождении, Даниил Бельский, платит алименты с таким скрипом, что, кажется, этот звук слышен на другом конце города. Платит ровно столько, сколько ему «не жалко», а не столько, сколько положено по закону. Обычно это сумма, которой хватает ровно на то, чтобы купить Мишке одну пару носков, а Тимофею — успокоиться и не нервировать отца своими «глупыми просьбами о репетиторе». Перечисление приходит с задержкой в две-три недели, и каждый раз я чувствую себя нищенкой у ворот богадельни.

И сегодня я здесь, чтобы наконец-то поставить этого наглого, самовлюбленного индюка на место. Место, где ему будет больно сидеть.

Приемная Даниила Бельского выглядит так, будто ее дизайнер получил задание: «Сделайте мне холодно, дорого и неуютно, чтобы все боялись». Светло-серый мраморный пол, огромная стойка из темного дерева, за которой восседает охранительница врат. Секретарша — молодая девица лет двадцати пяти, с идеальным маникюром, стрелками на глазах, которые могли бы резать стекло, и взглядом, оценивающим мой видавший виды пуховик. Она смотрит на меня, как на прокаженную, которая случайно затесалась в Версаль. На ее безупречной шее поблескивает кулон в виде буквы «D» — инициал босса, как она, видимо, гордо полагает.

— Вы к Даниилу Андреевичу? — ее голос — ледяная карамель. Сладко, но холодно, и где-то на дне этого голоса плещется едва заметное презрение.

— Да, у меня запись, — выдавливаю из себя улыбку, которая, наверное, напоминает оскал голодной лисицы. Я чувствую, как щеки горят от смущения и злости. Мой пуховик, купленный три зимы назад на распродаже за полцены, действительно смотрится здесь чужеродным артефактом. Как музейный экспонат «Быт советского человека».

— Боюсь, что Даниил Андреевич очень занят. У вас есть какие-то документы? Я могу передать, — она даже не смотрит на папку в моих руках. Ее взгляд задерживается на моем лице, и я вижу, как в ее глазах мелькает что-то вроде... жалости? Или превосходства? Скорее второе.

— Нет, у меня к нему личный разговор, — говорю я твердо, поправляя сползающий с плеча ремень сумки. Сумка, кстати, тоже видавшая виды — кожаная, когда-то красивая, а теперь с потертостями и царапинами, которые Миша украсил наклейкой с Человеком-пауком. — Я — мать его детей, Лера Соболева.

Эффект разорвавшейся бомбы. Секретарша округляет глаза. Ее безупречные стрелки теперь кажутся растопыренными крыльями испуганной птицы. О, да. Для них это, наверное, новость уровня «НЛО приземлилось на Красной площади». Даниил Бельский, один из самых завидных холостяков города, владелец сети строительных гипермаркетов «Бельский Строй», обладатель идеального пресса, занесенного в какой-то дурацкий рейтинг местного глянца, и миллионного состояния, внезапно оказывается папашей двух пацанов. Глаза секретарши становятся размером с блюдца. Ее идеально накрашенные губы беззвучно открываются и закрываются, как у выброшенной на берег рыбы.

— Я… сейчас уточню, — лепечет она и исчезает за массивной дубовой дверью, оставляя после себя шлейф дорогих духов с ароматом пиона и моего триумфа. Маленького, но триумфа.

Я же в это время лихорадочно соображаю, что скажу. Мы не виделись с Даниилом три года. Три года. Три года я воспитывала детей, вылизывала квартиру, зарабатывала копейки фрилансом (писала статейки для сайтов о дизайне интерьеров, хотя в моей собственной квартире дизайном было только то, что обои не отклеились, и то это был подвиг), пока он, судя по и… му его новой пассии, длинноногой модели с губами уточкой, отдыхал на Мальдивах, пил смузи в модных заведениях и позировал на фоне своих гипермаркетов с видом повелителя Вселенной.

Ну ничего. Сейчас мы поговорим. Мне нужны деньги на репетитора по математике для Тимофея (учительница, Марья Ивановна, уже звонила и строгим голосом говорила, что у мальчика «провал в знаниях», а я знала, что это просто скука, но доказать не могла) и на ортопедическую обувь для Мишки, у которого начали неправильно формироваться стопы. Врач в поликлинике, молодая женщина с усталыми глазами, сказала: «Если сейчас не начать, потом будет поздно». И я их получу. Даже если для этого придется устроить скандал, который войдет в историю местного бизнес-центра, а охрана будет выволакивать меня под белы ручки.

Дверь открывается, и из кабинета выходит мужчина.

Не Даниил. Другой.

Если Даниил — это глянцевый, отполированный мерседес, то этот мужчина — броневик. Высокий, широкоплечий, с разворотом плеч, который едва вписывается в дверной проем. На нем идеально сидящий темно-синий костюм, но под ним чувствуется сила, не имеющая ничего общего с тренажерным залом — природная, спокойная, какая-то древняя, как у средневековых воинов. Его лицо — словно высеченное из камня: тяжелая челюсть, прямой нос, высокие скулы. Он смотрит на меня так, словно я — какая-то диковинка. Темно-карие, почти черные глаза скользят по моему лицу, по фигуре, скрытой под безразмерным серым свитером (бывшим когда-то любимым, а теперь растянутым до состояния «на вырост»), и я чувствую, как к щекам приливает предательская краска. Свитер, кажется, становится еще более безразмерным и уродливым, а я чувствую себя голой.

— Вы к Дане? — его голос низкий, с легкой хрипотцой, которая, кажется, вибрирует где-то в грудной клетке и отдается неприятной дрожью в моем позвоночнике.

— Да, — отвечаю, стараясь смотреть ему прямо в глаза. Не отступать. Не показывать, что меня пугает его масштаб и этот взгляд, который, кажется, видит насквозь мой дешевый пуховик, мою усталость и мою уязвимую гордость.

— Удачи, — бросает он с кривой, чуть насмешливой усмешкой. В его взгляде мелькает что-то, что я не могу прочитать. Интерес? Удивление? Что-то еще, более опасное? Он кивает и уходит, оставляя после себя шлейф того самого дорогого, терпкого одеколона с запахом кожи и можжевельника. Я непроизвольно вдыхаю этот запах, и он кажется мне... неожиданно приятным. Настолько приятным, что я тут же злюсь на себя за это.