— Ты заказала еду? — спрашивает отец, пройдя первым делом к раковине, чтобы вымыть руки.

— Да, — отвечает она ему, бросив на меня укоризненный взгляд. — Есть было нечего в доме. Мы с девочками позаботились. Твое любимое рагу заказали с курицей!

— Не забыла заказать Элле без курицы? — уточняет отец. — Ты же знаешь, что она не ест.

— Не заказывала я ей, — обнажает Жанна свое змеиное нутро. — То, что еды нет — ее ошибка! Пусть приготовит себе и ест!

Обомлев, стою в дверном проходе, не решаясь сделать и шага. Чувствую на себе злорадные взгляды сестер и недовольный — от мачехи.

Они думают, что я сейчас начну готовить, но не дождутся!

— А я на диете! — заявляю им и, развернувшись, поднимаюсь к себе. Вхожу в комнату и запираю дверь, с трудом сдерживая слезы жалости к себе.

Слава богу, у папы на работе отцовский бухгалтер угостил меня пирожками своей жены. С капустой. Вкусные.

И… даже два с собой дал.

Знала бы я, что меня такой прием ждет дома, так не отказывалась бы. Спасибо, что он мне пихнул их в сумку насильно.

Запираюсь в комнате и жую пирожки, глотая слезы.

Обидно безумно!

Скучаю по времени, когда мама была жива. Она бы никого не оставила голодным. Особенно меня. Мы с ней вместе всегда готовили. “Кусочничали” часто. Порой пирогов напечем и всех угощаем — моих друзей, родителей друзей, соседей.

Маму все любили и уважали, а как мачеха появилась, то даже соседи здороваться перестали. Со мной еще перекинуться парочкой слов могут, а вот с папой и его новой семьей — нет. Лишь одна у меня соседка осталась, с которой мы поддерживаем общение — Нина Никифоровна. Мачеху и ее дочерей она ненавидит и на папу моего злится, что он после смерти мамы вновь женился. К тому же на той, кто его ребенка не уважает.

После “ужина” принимаю душ и ложусь в кровать, пытаясь игнорировать стук в дверь.

— Элла, доченька… — тянет папа за дверью, перестав стучать.

— Я уже сплю! — кричу ему и прячусь под одеяло, словно оно может меня спасти от всех бед.

— Я хочу поговорить. Пожалуйста, доченька, — молит он, и я сдаюсь. Да, собственно, я никогда и не умела ему отказывать.

Поднимаюсь с кровати и отпираю дверь.

— Входи, — пропускаю его внутрь и вновь закрываю дверь, чтобы никто особо любопытный не подслушивал.

Отец проходит и опускается на край кровати с небольшим контейнером в руках.

— Обиделась на Жанну? — спрашивает, поймав мой взгляд.

— Нет! — отвечаю и сажусь рядом с ним. — Привыкла уже.

— Там просто не делали без мяса, — пытается он оправдать себя или, скорее, свой выбор. — Поэтому она не заказала тебе…

— Она так сказала? — хмыкаю, прервав его поток лжи. Хотя не знаю, его это ложь или его женушки.

— Да.

— И ты поверил… — вздыхаю.

— Элла, доченька…

— Пап, иди к жене, — отправляю его, чувствуя пустоту в душе. Я скучаю по нашей семье… Наши отношения с папой уже давно не те. Я пыталась за них зацепиться, но все бессмысленно. — Правда. Я спать хочу. Я уже привыкла, что я для нее прислуга и никто больше. Все в порядке!

— Я принес тебе десерт… — протягивает он мне контейнер.

На секунду замираю, глядя на коробочку с десертом.

Он меня любит, просто не может за меня бороться. У него нет сил. Он умер тогда вместе с мамой, а рядом со мной его оболочка. Безмолвная. Не готовая бороться ни за себя, ни за меня.

Отчасти именно из-за его состояния после смерти мамы я согласилась на то, чтобы он вновь женился. Он улыбался рядом с Жанной. А Жанна была милой и хорошей — до свадьбы.

Но папе все же меня жалко. Он все понимает. Прекрасно понимает. Но и ссориться с женой не хочет.

Поэтому этот десерт он и принес сейчас. Когда все поели, и никто не видел, что он взял контейнер. А сам он отказался от десерта, чтобы мне принести.

— Пап, спасибо, — благодарю, решив взять десерт, чтобы не расстраивать его.

— Я люблю тебя, Элла, — произносит тихо, взяв меня за руку. — Очень сильно люблю. Я плохой отец, наверное. Порой не слышу тебя, но я не со зла…

— Я тебя тоже люблю, — отвечаю, обняв его.

Потом ем шоколадный торт. Половинку. Остальное скармливаю папе. Он сопротивляется, но посредством шантажа все же съедает.

Помню, когда папа болел, и ему нельзя было жареное, мы втайне от мамы покупали картошку фри и ели, закрывшись у меня в комнате.

— Пап, — останавливаю его в дверях, когда он поднимается и собирается уходить.

— Да? — оборачивается он ко мне.

— Можно мне завтра выходной? — прошу его, стараясь скрыть свою неловкость от того, что лгу ему. — У меня подруга появилась. Она пригласила меня погулять и…

— С подругой погулять? — уточняет он и задумывается на секунду. — Иди! — произносит, достав кошелек. — И вот тебе! — протягивает мне пятитысячную купюру. — Погуляйте хорошо! Ни в чем себе не отказывай.

— Пап…

— Купи все, что захочется! — повторяет он.

— Спасибо, папуль!

Провожаю его взглядом, и настроение поднимается. Я не сказала папе правду насчет своих планов, но я не могла поступить иначе. Если я скажу папе, что собираюсь его предать и уйти в другую компанию — он не поймет.

Поднявшись с кровати, подхожу к шкафу, чтобы спрятать купюру.

Завтра на юбилей поеду на такси!

Не хочу платье пачкать!

Нельзя!

Открываю шкаф, и на меня падает куча тряпок… то, что осталось от моего платья… платья, которое мне дала Ариэла.

Все платье изрезано! Туфель нет! Украшений тоже…

Они… они воспользовались тем, что меня нет дома, и испортили мой наряд! И туфли украли…

Ненавижу ее! Ненавижу их! Жанну и ее поганок-дочерей!

Не могу сдержать слез.

За что они так со мной?!

Полночи реву. Не могу унять слез и жалости к себе. Хочется ворваться в комнаты к этим вандалам и высказать им все, что я думаю, но смысла в этом нет.

Только посмеются надо мной.

Я отомщу им иначе! Так, как положено!

Но, даже уснув под утро, просыпаюсь рано. По привычке. Готовить завтрак на всю семью.

И сегодня мне хочется приготовить этот завтрак с особым рвением и желанием.

Ну, я им устрою завтрак!

Благо мы с папой с утра только кофе пьем, и все.

А вот этим воришкам я устрою несладкую жизнь! Покажу им, что значит обворовывать меня!

Продуктов для своей мести не жалею. Добавляю в омлет столько соли, чтобы они столько воды выпили, чтобы к вечеру отекшие были. Мелко рублю красный острый перец и маскирую его под помидор.

О да, воды они выпьют много! Очень много!

Они часто на отеки жалуются, если воды чуть больше своей нормы выпьют.

Они переберут эту норму еще в начале дня!

— Элла, ты уже встала? — тянет Анастасия, одна из дочерей Жанны. — Завтрак еще не готов? — лениво уточняет и садится за стол.

— Скоро, — бросаю ей через плечо.

— А ты чего такая заплаканная? — спрашивает она, решив с утра пораньше ядом своим опрыскать меня.

Ну пусть плюется!

Скоро не до этого будет!

— Просто.

— Ясненько… А я вот туфельки разнашиваю, — тянет Анастасия, продемонстрировав ножки в моих туфлях. Точнее, в тех, что были моими, но которые я должна была вернуть.

— Молодец! — отзываюсь спокойно.

У меня перчик красный румянится красиво под крышкой. Он меня одним своим видом успокаивает и не дает сорваться.

— А ты думала, тебе останется? — явно осознав, что на ее провокации я не реагирую, она меняет тактику и переходит в нападение. — Не заслужила! Ты не работаешь!

— Я работаю больше вашего! — бросаю ей.

— И где твои деньги, если ты работаешь? — хмыкает Дризелла, войдя в кухню. — Завтрак уже готов? Я голодна!

— Ага, — отзываюсь и, достав омлет, разрезаю его на кусочки. Раскладываю на тарелки. — Вот! — ставлю тарелки с омлетом мести на стол ровно в тот момент, когда появляются мачеха и папа. — Приятного аппетита! — желаю им и направляюсь на выход.

— Элла, постой, — просит папа.