«Ну не мог же и он потерять телефон!» — в сердцах восклицала она, отгораживаясь от светлых мыслей и прощаясь со всякой надеждой, в этот раз насовсем».

— Девочки-первокурсницы, все ко мне подойдите! — Наталья Владимировна — их хормейстер — живо махала руками, точно крыльями, призывая студенток собраться вокруг нее. — Чепчики не забыли?

— Угу, — уныло отозвались девушки, закивав нарядными головками.

— А что с настроением? — Наталья Владимировна, сияя, театрально сжала пальцами уголки щек, показывая, насколько положено подтянуть мышцы рта, чтобы светиться сценической улыбкой перед зрителями. — Улыбочки натянули, — скомандовала она. — Глазки сияют. Спинки ровные. Чепчики поправить. У нас пасхальный концерт. В глазах — весна, в сердце — любовь. Работаем, работаем, трудимся.

Она захлопала в ладоши, что означало позволение разойтись ненадолго, но быть наготове. Ксюша поплелась следом за хоровой толпой.

— Ксюшенька, подойди ко мне. Я не закончила, — окликнула ее Наталья Владимировна.

Ксюша послушно встала перед ней, как на экзамене, смущаясь и ожидая, что преподавательница позвала ее для очередного замечания: ноту не взяла, интонацию в финале не смягчила или стаккато во втором куплете подала недостаточно остро…

Но нет, вопреки жутким Ксюшиным фантазиям, Наталья Владимировна сказала Ксюше встать в первый ряд и исполнить партию солистки (Рима заболела, отравилась — и так не вовремя):

— Ты заменишь.

У Ксюши сценические подмостки под ногами пошатнулись, голова закружилась от неожиданности. Она и не мечтала стоять в первом ряду, где зрители заметят и увидят ее, а она будет смотреть в зал, а не на затылки солисток второго ряда.

Когда Наталья Владимировна взмахнула руками, настраивая хор на единый звук, а пасхальная мелодия зазвучала, подкрадываясь к моменту, где партитура разливалась тоненькой, как весенние капели, солирующей партией Ксюши, та вдруг запнулась и оторопела. Наталья Владимировна бросила на нее грозный взгляд, «закруглив» в воздухе куплет и оповестив хор о непредвиденной репризе. Певцы вынужденно повторили строчку дважды, снова подобравшись к соло. Ксюша проглотила неожиданно пронзивший ее разряд и запела, не отрываясь взглядом от плохо подсвеченного первого ряда зрителей. Ей показалось, что она увидела Дениса, но сомнения протыкали ее иголками. Она всматривалась в полумрак, забывая поглядывать на преподавателя, старалась петь и не сбежать со сцены…

Дожидаться завершения концерта было невыносимо. Когда, наконец, хор отпустили, Ксюша через заднюю лестницу побежала в зал — выход на сцену уже перекрыли и не пускали даже артистов, а задний ход представлял собой целую вечность из ступеней и пролетов. Когда Ксюша вбежала в зал, он почти опустел. Редкие гости покидали концерт, но Дениса среди них не было. Ксюша расстроенно уронила лицо в ладони, скривившись, точно у нее заболел зуб.

— Наверное, от стресса показалось, — прошептала она и пошла собираться.

На улице так пахло жизнью. Солнце согревало бледные плечи и щеки девушек-хористок, которые изрядно замерзли в полумраке каменного здания. Они радостно порхали по небольшой площади у культурного центра, где прошел их первый отчетный концерт. От сладостных ароматов цветущих деревьев невозможно кружило голову. Ксюша улыбнулась помахавшим ей впереди стоящим девчонкам и торопливо застучала каблучками концертных туфель по согретой солнцем уличной плитке. Весна в который раз с заботой и любовью обнимала землю, город, каждое деревце, и свежий побег, и хрупкую раненую чувствами Ксюшу, которая все еще ждала…

— Посмотрите на нее, — хохоча, упрекнула ее одногруппница Олеся, — Наталья Владимировна только-только ей соло доверила, а к ней уже поклонники толпами собрались!

Девчонки, стоявшие рядом, подхватили колкие шутки.

— Какие еще поклонники? — смутилась Ксюша. — Вы о чем?

— А вон, тебя спрашивает. — Олеся кивнула в сторону.

Ксюша обернулась и замерла. В тени яблони у пустой скамейки, озираясь по сторонам, ее ждал Денис.

— Ты приехал, — прошептала она еле слышно, не веря своим глазам и не решаясь сдвинуться с места, будто этот день был сном, который мог растаять, стоило лишь ступить или вдохнуть поглубже.

Денис наконец заметил ее и поспешил навстречу.

— Ты приехал! Приехал! Приехал… — радостно повторяла она уже громче и увереннее, будто тысячи загаданных весен сбылись в один день.

А он обнимал, кружил ее в объятиях, смеялся сквозь сдерживаемые слезы и… поцеловал.

И как было загадано тысячу зим назад, весна сбылась навсегда…

— Эта чашка вполне довольна жизнью. Возьмите лучше мою.

— Что? Простите, вы мне?

— Вам. Я устала слушать, как вы упрашиваете ее пожаловаться. Ее купили позавчера, она беленькая, без сколов, и у нее красивая красная надпись на боку, значения которой она не понимает. Ей понравился чай с бергамотом, она попробовала его благодаря вам. А первый напиток, который в нее налили, тоже был чай, но гранатовый. Она не оценила вкуса, хотя девушка, которая его заказала, осталась довольна. А еще она благодарна вам, что вы не стучите ложкой по ее стенкам.

— Я? А, да… я чай без сахара пью.

— Прекрасно.

И незнакомая девушка в фиолетовом худи отобрала у Якова белую чашку с надписью «Весна расцветает изнутри», до сих пор полную чаем, который он так и не попробовал, и пододвинула ему свою, пустую, с разводами от кофе и молочной пены и покоцанным дном.

— В ней был латте. Без сиропа. И она с удовольствием вам нажалуется на то, что я не понимаю прелесть миндального молока. А если этого мало, во-о-о-он там, — она указала на зону для посетителей с ноутбуками, — стакан может рассказать, как он устал от того, что в него наливают только воду. Ему скучно жить.

— Нет, спасибо, — осторожно сказал Яков, — мне нужна жалоба чашки.

— Прекрасно. — И девушка в худи почти отпрыгнула от него, подхватила черную куртку, переброшенную через спинку стула у соседнего столика, и буквально помчалась к выходу.

Его чай она поставила на том же соседнем столике. И так состоялась первая встреча маленького беззащитного предмета посуды с бездной одиночества. Теперь Яков, правда, тогда он не догадывался об этом, мог поставить в своем списке сразу две галочки напротив пункта «жалоба чашки» и забрать с собой обеих страдалиц. Но его великая удача — незнакомка, понимающая вещи, — ускользала.

Ее гнали голоса вещей. Его — невероятный, невозможный факт встречи со Слышащей.

Она могла спасти его! Не просто же так он встретил ее именно сейчас, именно сегодня, именно весной!

«Весна расцветает изнутри», — утверждала его жизнерадостная юная чашка. «Когда приходит весна, магия требует сердца», — зеркально вторил в окне, у которого он сидел, красивый шрифт с завитушками и петельками. «Голодная какая-то магия у вашей весны», — подумал он с опаской, но все же зашел, заказал круассан с ветчиной, сыром, горчицей и листом салата и чай с бергамотом. Круассан съел, а чашке, молчавшей и совершенно точно бессердечной, ведь Яков перебрал столько заклинаний, чтобы вскрыть ее тайны, принялся жаловаться на весну.

Всяческие весенние приятности наполняли кофейню. Бледно-розовые тюльпаны в узких прозрачных вазах на столах, вдохновляющие неоновые надписи на стенах, сезонное «отогревающее душу» предложение в меню.

— Обновление природы, пробуждение чувств, почки-цветочки, птички-синички, — ныл он чашке. — Ага, конечно. Каждый раз одно и то же: слякоть, слякоть, слякоть, а потом бац — тюльпаны-мимозы. Но хуже всего то, что весной они разбегаются! Вот и я все, что насобирал непосильным трудом, упустил. — Он потряс списком, шлепнул его на стол, ткнул пальцем. — Раз, два, три, четыре, пять! Все были собраны! Чашка китайского фарфора жаловалась на неправильное соседство с кувшином в музейном зале № 15 экспозиции «Китай династии Мин». А первая плитка шоколада, разломанная на квадратики для одной английской королевы в 1847 году? Она не досчиталась кусочка. Паж отколупал один, крохотный, меньше ногтя мизинца… А телефон? О, как хорошо я помню этот аппарат 1913 года производства. Его повесили на три болта вместо четырех, и он упал с оглушительным вздохом. Я собирал их десятилетиями, весну за весной! Но потерял в начале марта, когда вышел полюбоваться распустившимся нарциссом, первым в этом году. Мне разрешили разбить милый садик у Архива, а я, как дурак, забыл закрыть дверь — и весна поиздевалась на славу. Все вырвались на волю! И что? Мой садик уничтожили. А я теперь кандидат на звание Коллекционера без списков. Кандидат на вылет из Архива, которому милостиво разрешили выбрать город. Но разве мне это поможет?