Она снова улыбается. Молчит. Недалеко от веранды приземляется стайка голубей и принимается что-то клевать в траве. Голуби тоже весенние — согревшиеся, повеселевшие, некоторые мельче остальных. Молодняк.

— Почему вы перестали посещать центр? — осторожно, боясь спугнуть воцарившуюся за их столиком атмосферу, спрашивает Кира.

— Я переехала в другой город, обстоятельства изменились, у меня больше не осталось возможности посвящать этому время. Уже позже я поняла, что это был определенный жизненный этап — очень нужный мне тогда, но он закончился. В центр продолжают ездить другие люди. И я знаю, что они всё делают правильно и делают достаточно. Потребность служить у меня осталась, но сейчас я реализую ее через работу. Я учу учить. Это тоже нужно и важно.

Татьяна допивает чай, ставит чашку на блюдечко, глубоко вдыхает ни с чем не сравнимый вечерней весенний воздух. Кире этот воздух напоминает гостовское сгущенное молоко. Такой же сладкий, густой и тягучий. И сколько бы ни съел, всегда хочется еще.

— Хорошо весной, правда? — спрашивает Татьяна. — Весной хочется любить. Весь мир. Кажется порой, что это невозможно — глупость, вздор, не стоит и пытаться. А потом смотришь по сторонам и видишь: вон у скольких людей получается. Потому что любить мир — это не про то, чтобы воспылать чувствами ко всем и ко всему. Нет, это про то, чтобы стать частью пазла, принеся в него каплю добра, сделав лучше, чтобы дать ему шанс, ведь в мире столько прекрасного и он явно этот шанс заслуживает. А кому и как при этом помогать, как именно быть полезным — не так важно. Как вы думаете, Кира, я права?

— Доченька, привет. Напомни мне, как твоя колонка называется, а то тетя Люда спрашивает.

— «Только добрые новости», мам.

— Название какое хорошее. Почему-то все время его забываю. Наверное, в голове не укладывается, что в мире могут быть добрые новости. Но я вчерашний выпуск прочитала, доченька. И знаешь, как-то на душе легче стало. Улыбалась потом. А сегодня заметила: какая красивая нынче весна, да?[2]

Кира толкнула тяжелую дверь подъезда, щурясь от мягкого, но бьющего по глазам света, набрала сообщение:

«Ань, Корж пришел?»

Выдохнула, прочитав ответ:

«Пока нет».

Кира накинула капюшон и поспешила через двор. Короткий путь наискосок в апреле становился непроходимым, пришлось делать крюк мимо гаражей.

Опоздавших профессор Коржавин до занятия не допускал, но в запасе было еще минут сорок. Можно успеть. Нужно успеть.

Миновав гаражи, Кира глянула вперед и застонала: узкий проезд между свечкой и девятиэтажкой превратился в море. Единственный путь — по огрызку тропинки, прижимавшейся к переполненным мусорным бакам. Задержав дыхание, словно перед прыжком в бассейн, Кира надвинула капюшон поглубже, отвернулась, чтобы не заглядывать в разверстые пасти мусорных баков.

Наверное, брезгливость и сыграла с ней злую шутку: под ноги надо смотреть, а не нос воротить. Но горло все больше распирало от желания выдохнуть и вдохнуть, задышать свободно, и Кира зажмурилась, всего на секунду.

Снег под подошвой вздрогнул и осыпался сероватыми кристаллами дешевой морской соли. Такая продавались в мягких пакетиках, плохо растворялась и противно скребла по дну ванны, пояснице и ягодицам. Нога соскользнула в мутную слякоть, жадно заполонившую собой весь проход между домами.

— Дурацкая жижа!

Она торопливо выдернула ногу, но ботинок уже затопила ледяная вода. Апрельская слякоть нарушила личные границы легко и неотвратимо, противопоставить ей кроме чертыханий было нечего.

Кира выбралась на тротуар. В левом ботинке мерзко чавкало, набухший до темно-синего отворот джинсов противно лип к щиколотке. Ладно хоть, сама в лужу не упала — тогда прощай конспекты и схемы к коллоквиуму, на которые была потрачена почти целая ночь.

Корж к ней цеплялся: никак иначе объяснить, почему именно Кире он в очередной раз дал самое трудное задание — оформить наглядный материал по теме, — не получалось. Взъелся на нее за пропуски. В его картине мира студентка должна учиться и только учиться, а необходимость совмещать пары с подработкой оправданием не являлась. Даже с учетом того, что пропускала Кира редко, раза два в месяц, только если не получалось подмениться и ее сутки выпадали на день лекции.

Тренькнуло новое сообщение от Ани: в видеокружочке маячили скамейки перед корпусом — излюбленное место для перекура, вид сверху, из окна. А у скамейки — коренастый мужчина в пальто, пытающийся нашарить что-то в карманах. И сообщение:

«Ты скоро?»

Кира ругнулась. Пока то да се, зайти на кафедру, взять ключ… Если повезет, Корж зацепится языком с секретаршей или надумает пить кофе. В любом случае у нее не больше двадцати минут.

Впереди уже замаячила остановка, нужно только перебежать дорогу, но удача явно была сегодня не на Кириной стороне. Из-за поворота вынырнул красный короб троллейбуса, пронесся мимо, поднимая грохочущие брызги грязи, и даже не притормозил у сиротливой остановки.

— Черт, черт, черт!

Рогатый транспорт уносился вдаль, насмешливо рокоча мотором. На экране всплыло:

«Кира, подведешь группу!»

Злость клокотала в груди: послать Аньку далеко и надолго, выключить телефон, пусть сами выкручиваются. Озябшие на весеннем ветру пальцы уже стучали по экрану. Нет, не злое «Пошла ты!». Кира искала в облаке файлы со схемами. Распечатать Анька уже не успеет, но можно скачать и вывести на проектор. Все лучше, чем ничего.

— Давай! — подгоняла Кира неторопливо ползущий по кругу процент загрузки. Она тряхнула телефон, пальцы свело — и телефон выскользнул.

Кира остолбенела. Секунды растянулись в бесконечное слоумо: «Титаник» уходит под воду, ложится на дно неисправная подлодка, а в голове истеричным SOS бьется одно слово: отправилось?

Через водную муть слабо светился прямоугольник экрана. Кира села на корточки и, вздернув повыше рукав куртки, выхватила телефон из лужи. Машинально вытерла экран о штанину, несколько секунд тупо смотрела в глухо светившийся дисплей, пока в окоченевшую ладонь не ударило жалобной вибрацией. Экран погас.

В голове стояла такая же пустота, как и на дисплее потерявшего сознание телефона.

Пальцы слушались плохо, и стянуть силиконовый чехол удалось не сразу. Еще раз обтерев телефон, Кира сунула его в карман джинсов, сжала пальцы в кулаки и спрятала руки поглубже в рукава куртки. Тоскливо посмотрела на пустующую дорогу.

За спиной послышалось невнятное бормотание. Кира обернулась. По тропинке, ведущей от гаражей, пошатываясь, телепался мужик. Распахнутая куртка, испачканная с левого края, болталась на нем колоколом. Промозглый, влажный ветер подхватывал его бурчание и бросал в Киру неразборчивым эканьем.

Лучше не смотреть. Мужик наверняка плелся за добавкой в ларек на другой стороне дороги. Сердобольная продавщица таких привечала — давала в долг самые дешевые чекушки, вот и стекались сюда нетвердо стоящие мужики со всего района.

И все же в основании шеи поселилось напряжение. Кира вслушивалась, вычисляла, куда он повернет: к ларьку или на остановку? Бормотание было таким же неустойчивым, как и его хозяин: то наливалось силой, становилось почти внятным, то ослабевало и словно отдалялось.

Наверное, нужно было замереть, затаиться. Или выудить мертвый телефон и уставиться в него с деловым видом. Притвориться, что ведешь важный разговор. Но что-то подтолкнуло Киру обернуться, мазнуть взглядом по буквально вывалившемуся с тропинки на тротуар пьянчужке.