— У меня был сложный период в жизни, — продолжает Лера. — Мне нужно было что-то, на что можно переключить внимание. Подруга позвала с ней на учения, я поехала. И выяснилось, что если несколько часов подряд выкрикивать имя неизвестного тебе человека, стоя по пояс в сугробе, то собственные проблемы перестают казаться существенными. Просто не думаешь о них. Это мне очень помогло. И я осталась. На начальном этапе я очень активно принимала участие в деятельности отряда, летела на каждый поиск. С новичками так всегда: ты только приходишь, вдохновляешься и загораешься. Начинаешь не спать по двое суток, брать тяжелейшие задачи, лесные прочесы, например. Это достойно уважения, но очень быстро истощает внутренний ресурс. По статистике, средний срок жизни волонтера в нашем деле три года. По факту, так и получается. Если за три года не удается найти баланс между работой в отряде и жизнью, ты заканчиваешься как волонтер, потому что твой ресурс заканчивается, ты перегораешь. Мне удалось научиться переключаться и сохранять баланс.

Большая белая собака бросается Кире под ноги, радуется встрече. Кира улыбается. Ее собственный пес сидит дома и ждет. И когда она откроет дверь, он тоже бросится к ней. Это знание здорово помогает жить.

— А что для вас волонтерство теперь? — спрашивает Леру Кира.

— Сейчас для меня это уже не волонтерство. Это ответственность. Это задачи, которые я не могу не сделать и не выполнить. Это семьдесят процентов моих ресурсов и времени. Работа и остальная жизнь — остальные тридцать. Так что это и есть моя жизнь. Я устаю, я не всегда хочу этим заниматься. Волонтер — это же часто как? Вот я проснулся в хорошем настроении и захотел пойти кому-нибудь помочь. А на следующий день настроения нет, значит, не пойду помогать. Вот это волонтерство. А когда проникаешься всем этим так, что оно становится твоей жизнью, то это уже не волонтерство. Это мое дело, у меня есть обязательства. И мне это нравится. Я не представляю своей жизни без отряда и не хочу представлять.

— А как вы думаете, всем стоит попробовать себя в роли волонтера?

— Всем? Вряд ли. Это же добровольная история. Это когда ты делаешь что-то для совершенно постороннего тебе человека просто потому, что можешь. Мир, конечно, стал бы лучше, если бы все вокруг друг другу улыбались и творили добро. Но мы ведь с вами не верим в утопию. У реальных людей разное количество ресурса, в том числе душевного, разное количество сил, в том числе внутренних. И далеко не все могут без ущерба для себя — а это важно — отдать часть этого ресурса другим. В волонтерство стоит идти тем, кто на это способен, кто к этому готов, кто сделает это не в ущерб себе и своей семье, — и вот тогда оно принесет в мир добро. А если помогать из последних сил, забывая о себе и близких, кому станет лучше? Я же в первую очередь сама закончусь как личность. Так нельзя. Должен быть баланс.

Они выходят из парка на улицу. Весна и здесь повсюду: в легких пальто и расстегнутых куртках, в отсутствии шапок, в асфальте без снега и в шорохе шин — не все еще успели поменять зимнюю резину на летнюю.

— Что вы чувствуете, когда не удается помочь? — спрашивает Кира.

— Вы имеете в виду чувство вины? На начальном этапе, наверное, оно есть у всех. Когда волонтер только приходит, горит и проживает каждый поиск максимально эмоционально. И помнит каждый. И когда поиск заканчивается трагическим результатом, то люди, конечно, переживают очень сильно. И это плохо. Чтобы успешно помогать в нашем деле, нужно отрастить определенную степень цинизма. Ну, знаете, как медикам. У меня есть в практике поиски, которые закончились с результатом «найден, погиб». И есть с результатом «до сих пор не найден». И когда поиск заканчивается с результатом «найден, погиб», мы понимаем, что для родных пропавшего человека эта история закончилась. Они могут с ним проститься, оправиться и жить дальше. И, как ни ужасно это звучит, но страшнее, когда поиск остается с результатом «до сих пор не найден», потому что родные и близкие подвисают в неизвестности. Испытываю ли я чувство вины? Нет. Я испытываю чувство разочарования. Я пытаюсь понять, где ошиблась, провожу разбор прошедшего поиска с более опытными коллегами, чтобы ни я, ни они не повторили этих ошибок в дальнейшем. Я знаю, что это звучит цинично и неприятно, ведь речь идет о людях, но иначе в нашем деле нельзя. Если я позволю вине и отчаянию сожрать меня, я больше никому не помогу. Кому от этого станет лучше?

— В двадцать пять лет меня обуял дикий страх старости и смерти. Так я стала волонтером в доме престарелых.

Вечереет. Но весна уже разошлась в полную силу, наполнила собой город до краев, покрыла ветви зеленью, а газоны желтыми коврами ранних одуванчиков, и осторожно начали открываться в кафе летние веранды. Одна, вторая, третья… Еще не все, но уже многие. Летние веранды в городах — верная примета скорого лета. На одной из таких они и сидят. Кира болтает ногой в кроссовке — после ботинок вес кроссовок почти не ощущается, как не ощущался поначалу вес ботинок после зимних сапог. Не очень воспитанно, кончено, но настроение отличное, и под столом не видно.

— Мне тогда несколько раз попались в ленте посты про помощь старичкам, и я подумала, что тоже могла бы попробовать, если бы в моем городе была такая возможность.

Татьяне слегка за сорок. Она сидит, облокотившись руками на стол, и держит кружку обеими ладонями. Глаза у нее очень добрые. Она рассказывает, а глаза улыбаются.

— А потом я наткнулась на пост в соцсети: несколько человек самостоятельно объединились и предлагали вместе с ними поздравить бабушек и дедушек в городском геронтологическом центре, сейчас уже не вспомню, с чем именно. Кажется, с Днем Победы.

«Значит, тоже была весна, — думает Кира. — И тоже хотелось жить. Весной всегда хочется жить. И летом хочется, и осенью, и зимой, но весной эти процессы запускаются с новой силой».

Представился День Победы: шары, музыка, концерты и колонны людей, Вечный огонь и минута памяти. И вокруг все зелено и свежо, и птицы распеваются, и на небе солнце, и — геронтологический центр.

— Тяжело было?

— Смотря что. Центр находится за городом, в сосновом бору. Дорога ведет сначала через лес, потом через поле. В самом здании тихо, умиротворенно. По крайней мере, так поначалу кажется. Бегать по коридорам-то там некому: старики в основном сидят в комнатах или в зоне рекреации обсуждают что-нибудь. Центр достойный, уход хороший. Есть крыло с тяжелобольными, но пациенты там по большей части живут в своем мире и мало замечают наш. Непросто было столкнуться с реальностью: настоящими людьми, с их болячками и характерами, иногда — что уж таить — с их капризами. Вот ты, такой прекрасный человек, приехал нести добро, уверенный, что тебе за него спасибо должны говорить, а тут живые люди. И добрые, и не очень. Кого-то туда привели родственники, кто-то сам пришел, чтоб не быть родным обузой. Есть те, кто довольствуется малым, и те, кому надо больше всех: внимания, гостинцев, открыток. Кто-то радостно встречает, кто-то враждебно. Но они все люди, а не инструменты, чтобы о них чинить себя.

Татьяна снова делает глоток из кружки, молчит.

— Почему вы поехали снова? — помогает вернуться к разговору Кира.

— Мне вообще очень важно, так скажем, выплачивать «социальную десятину», то есть приносить какую-то бескорыстную пользу обществу. — Татьяна вертит кружку в руках, прищуривается слегка. Но видно, что это результат внутреннего диалога, а не нервозности. — На работе в тот момент я такого не чувствовала, а волонтерство давало ощущение, что живу не зря. А еще я испытывала чувство наполнения от знакомства с живущими в центре людьми. Каждый со своей историей длиною в жизнь — это как прочитать сотню романов. Я чувствовала себя в своей стае — от этого было радостно и тепло. Конечно, были и печаль, и тоска, когда человек уходил буквально на глазах или когда спрашивали: «Милая, зачем меня Бог на земле оставил, мои дети и внуки умерли, когда же я умру?» В центре я часто ощущала, что граница жизни и смерти совсем рядом. И в какой-то момент ко мне пришло успокоение, умиротворение. Смирение. Я приняла тот факт, что таков порядок. Никто не вечен. И это нормально. И до сих пор благодарна всем, кто поделился своей историей и оставил след в памяти.