— Три недели, — он шептал свое горе остывающему чаю, — три недели на поиски… Calix Animae, Vox Doloris — Surge et Querere! Ну, пожалуйста, всего одна маленькая жалоба… пустяк…

«Чаша души, голос печали, встань и жалуйся», — произнес Яков раз двадцать, но в один из трех сезонов года заклинания срабатывали из рук вон плохо. И список продолжал требовать отметки на пяти утраченных позициях:

1. Жалоба чашки.

2. Зонт, потерявший человека.

3. Память пятой ступеньки.

4. Вздох падающего телефона.

5. Шоколад, доставшийся не целиком.

Отдельно маячило дополнительное задание. Прикрытое золотым туманом, оно должно было проявиться, когда Яков соберет утраченное и покажет, что он достоин, что он прошел сложное искупительное задание. Найти всё и сразу за один короткий день весны. Вещей в мире куда больше, чем людей. Вот только и людей развелось так много, что вещи переполнены ими. Как ему искать? Где? Он продлит день, насколько возможно, но не до бесконечности же!

— Постойте! — Яков закричал слишком поздно.

Обернулись все немногочисленные утренние посетители кофейни, но не Слышащая. Она уже вышла на улицу. И на нее обрушились новые голоса.

Капюшон фиолетового худи — девушка натянула его на голову — уплывал по улице, мелькая среди людей. Слышащая на ходу прятала один капюшон под другим, черным от дутой куртки.

— Подождите! — Яков не мог упустить ее и вопил во весь голос: — Подождите! Спасите меня!

На него снова уставились все, кроме той, в ком он нуждался. Раньше Слышащие затыкали уши восковыми пробками, а до того запирали внутренний слух заунывными речитативами без слов. Они просто беспрестанно гудели и выли. Чем закрывались Слышащие нового времени, Яков не знал. Последний Слышащий работал с Коллекционерами в 1923-м, через десять лет после того, как Яков поймал вздох упавшего телефонного аппарата. И больше Слышащие не появились. Ни по собственной воле, ни по принуждению. Поговаривали, что подобные люди перестали рождаться. Так природа магии, как решили немного позже, обезопасила их от безумства разрастающегося мира людей и мира вещей. Яков же думал, что магия просто обиделась на то, что ее вытесняли технологии. Кто знает, может быть, и Коллекционеры исчезнут? Когда-нибудь весной, когда не подействует ни одно заклинание.

— Res Tacitae, Ora Aperite. De Uno Homine Veritatem Dicite! — Порыв ветра подхватил страстное желание Якова быть услышанным, разнес по улице, ударился о накрапывающий дождь, о первые лужи, о мягкие почки на деревьях и зарождающиеся в них листы. О шапки, капюшоны и раскрывающиеся зонты. Об окна, витрины и стены, полоски пешеходного перехода и красный глаз светофора. И чем бы Слышащая ни защищалась от шепота и криков вещей, она резко остановилась, скинула оба капюшона, завертела головой, наткнулась взглядом на бегущего Якова и замахала руками:

— Нет! Нет-нет-нет-нет. Уйди!

Конечно, она сразу определила, что ее остановил именно Яков.

— Молчаливые существа, рты откройте! Об одном человеке говорите правду! — вот что бросил он ветру. И всё и вся заголосило о нем, Коллекционере в беде, отчаянно молящем о помощи у Слышащей. Яков с трудом собрался с мыслями, чтобы произнести заклинание правильно, медленно и с обязательной паузой после «откройте».

Красный свет никак не сменялся на зеленый, и люди на переходе злились. Им было все равно, что весна уже наполняла воздух, несмотря на холодный ветер, дождь и набирающиеся лужи. Пахло сырой выспавшейся землей и первой зеленью, проклевывающимися ожиданиями и нарциссом из сада Якова, с ароматом резким и пьянящим, из-за которого он и забыл запереть дверь Архива. У них болела голова от этих запахов, а они думали, что от всевозможных проблем. Но Яков наслаждался. В кои-то веки весна могла помочь, а не сбить с толку.

«Не сглазь!» — осадил он себя и сунул под нос Слышащей список.

— Посмотри, всего четыре осталось! Ну, пять, но последнее пока не важно. Жалобу чашки я запечатал. — Он сжал лист бумаги в кулаке, как раз в том месте, где красовался на нем символ Коллекционеров — бабочка с одним крылом.

— Ты украл чашку! — Слышащая чуть не оступилась. Попятилась от Якова и уперлась в бордюр, зашаталась, но устояла, вцепившись в женщину с большим праздничным пакетом в руках.

— Девушка, аккуратнее! — возмутилась та.

Слышащая замерла, уставившись на ее синий с золотыми и серебряными шарами пакет.

— Я не собираюсь ему помогать! — закричала она пакету, и женщина даже замахнулась в ответ, но передумала и заспешила на долгожданный зеленый через дорогу.

Слышащая побежала от Якова, но он болтался за ней, след в след, и тряс списком. Если бы в его листе значилась «убедительная просьба пакета» или «настойчивые уговоры канализационного люка», он бы уже справился с заданием. Девушка отмахивалась от просьб остановиться, обступающих ее, и Яков уже жалел, что весна позволила его заклинанию прозвучать.

— Мне он совершенно не интересен, — твердила девушка. — Неправда! Я не следила за ним в кафе, ты, предательница! — Якову показалось, что это возмущение относилось к какой-то из ее личных вещей. — Замолчите! Оставьте меня в покое!

Она завертелась волчком и врезалась в Якова, прижимающего к груди и чашку, и список.

— Если поможете мне, я сделаю так, что вы навсегда перестанете их слышать, — прошептал он. — Обещаю!

— Яков, — представился Коллекционер, хотя был уверен, что после заклинания она уже знает его имя. Но она усмехнулась:

— Гримм?

— Гримма звали Якоб, — отчего-то обиделся он. — А у Коллекционеров нет фамилий.

— Прекрасно.

Ее звали Мира, и «прекрасно» было характеристикой всего, что ее раздражало. Судя по тому, как часто Яков слышал это слово из ее уст, он раздражал ее чрез меру. Но он смирился. Неважно, как она к нему относится, главное — Мира ведет его по городу к зонту, потерявшему человека.

Они отсеяли десятки зонтов, и Яков переживал, что последуют сотни, а может, и тысячи. Сколько людей в городе? Сколько зонтов? А в мире?

Ни один Коллекционер не сдал бы экзамен по географии. Они не знали названий стран и городов, куда отправлялись. Ни о чем не говорили им улицы и номера домов, развязки дорог и транспортные узлы. Они ориентировались в магии, а пространство, время и взаимоотношения между людьми всегда оставались незаполненными пробелами в их деятельности. Во многом виновны были двери. Они просто открывались и пропускали их туда, где находилось искомое. В лето и балкон с балясинами над небольшой пекарней, в которой пряталась душа сдобы. В зимнюю кромку леса и одиночество, где приходилось собирать семь нот тишины. В осенний листопад, под шорох которого полагалось записывать утраченные имена мечтателей о крыльях. В весенние грозы, о которых лучше не вспоминать. Дверь в неизвестный город Яков открыл по наитию, лишь бы открыть, и ему не повезло. Сперва. А потом повезло. Как же хочется верить!

Он растягивал отведенный ему день, пока в основном утро, и упрашивал всякие чашки и кружки, большие и маленькие, обычные и странных форм, тонкого фарфора или толстой глины, фабричные и ручной работы. Булькал над разными напитками во всех встреченных кофейнях, столовых и кафе стандартным заклинанием. Унижался раз за разом ради одной-единственной глупой жалобы. На зонт он бы потратил куда больше времени.

А Мира сразу повела его на вокзал. К электричке № 154А до аэропорта. Ему уже приходилось ездить на поездах и электричках, он даже в самолет один раз открыл дверь. Но ни разу его не сопровождала подобная Мире. Вернется в Архив, запишет все в отчеты и будет купаться в лучах славы! Ведь наведет старших Коллекционеров на Слышащую, первую в XXI веке. Первую и, возможно, единственную!

О том, что обманул первую и единственную Слышащую, Яков старался не думать. Вдруг его вещи, огражденные заклинанием молчания, поддавшись безумству весны, расскажут, о чем он думает, пальто, например, или джинсы — он так и не научился доверять джинсам. Хорошо, что Коллекционеры по привычке накладывали молчание на себя, пусть даже Слышащих не осталось. Пригодилось!