— Он во втором вагоне, под местами двадцать один и двадцать три.

— А куда двадцать второе делось?

— Оно напротив двадцать третьего.

— Почему?

— Откуда я знаю!

Разговоры не выходили за пределы нескольких коротких предложений. Мира держалась от Якова на расстоянии вытянутой руки и периодически терялась в толпе, отчего он принимался вытягивать шею и подпрыгивать на месте. Она выныривала справа или слева, морщила нос и ждала, пока он напрыгается и увидит ее.

— Тебе больно? — заботливо спросил Яков, когда она несколько раз ударила себя ладонью по уху прежде, чем потянуть Коллекционера за собой.

— Противно, — пожала она плечами. — Уши как ульи, и все пчелы дома. Так себе ощущение.

— Если бы я знал, что ты существуешь, взял бы сыворотку целеполагания.

— Какую-какую?

— Она позволяет Слышащему сосредоточиться на одном голосе. Одной вещи.

— Шутишь?!

Яков поторопился объяснить:

— Ее готовили из листьев алоэ. Кактусы — замечательное средство для определения точной цели.

— В уши капают? Бабушка мне как-то пыталась сок алоэ в нос зака…

— Ничего не в уши, — перебил ее Яков. — Сыворотку пьют.

— Алоэ еще для кожи полезно. — Странное отрицательное покачивание головой от Миры устроило его куда больше, чем «прекрасно», которое он так не хотел снова слышать. Но слова она подобрала совсем уж невпопад: — У меня дома есть крем, увлажняющий.

— Наша сыворотка не крем. — Яков не знал, как объяснить и стоит ли вообще объяснять. — Если нанести ее на кожу, то тебя притянет к цели, а это порой, — он почесал лоб, — травмоопасно.

— Ну да, врезаться в стену вокзала или, например, вагон — так себе перспектива.

Как же хорошо, что разговоры быстро сводились на нет! Они и без сыворотки целеполагания налетели на стену непонимания больно и с размаху.

Зонт перекатывался под двумя креслами. Туда-сюда. Электрички больше не выбивали равномерного убаюкивающего ритма, а скорее дышали, тяжело и шумно. И зонт старался вернуть прежнюю музыку железной дороги — ту-да, сю-да — и стукался о ножки кресел.

— Зонт потерял человека, — подтвердила Мира, — и переживает, что его хозяин вымок под дождем. Он всегда был рассеянным и наверняка не подумал заскочить в магазин на станции и купить дождевик.

— Его человек мог купить новый зонт.

— Ты, главное, ему не скажи ничего подобного. Тебе бы понравилось, если бы тебя заменили?

«Меня и собираются заменить. Исключить, будто и не было…» — подумал Яков, а Мира закончила:

— Конечно он купил другой зонтик.

Подобраться к зонту удалось не сразу. На двадцать первом и двадцать третьем местах сидели люди. Их совсем не смущало постукивание под ними, они смеялись и размахивали руками под недовольные взгляды с мест напротив. Яков и Мира решили пересесть, как представится возможность, или ждать до конечной. Все выйдут, и Яков снимет отпечаток с вещи и внесет в список.

— Почему зонт? — спросила Мира. — Чего не фантик от конфеты? Огрызок яблока? Ключи? Или там платок носовой… использованный? — Она усмехнулась, а Яков скривился: «Вот уж действительно важное дополнение!»

— Список заполняется сам.

— Как это?

— Мы получаем чистый лист. При первом прикосновении он самозаполняется.

— То есть подстраивается под тебя? Отражает Коллекционера?

— Нет. — Яков нахмурился. Отчего-то он никогда не думал, как именно определяются вещи в весеннем списке. — Не знаю.

— А почему зонт, потерявший человека? — Мира перебирала ногами в воздухе.

Один мужчина, сидевший напротив, недавно вышел. Второй косился на Якова и Миру. Она задавала свои вопросы чуть ли не во весь голос. Якову рассказывали, что Слышащие часто говорили громко, чтобы заглушить другие голоса.

— Проще же найти человека, потерявшего зонт? А не этот бред.

— Мы не коллекционируем людей. — Яков объяснял медленно и тихо: — В людях, как ни прискорбно, почти не осталось магии. Но вещи умеют накапливать и сохранять ее. — Он склонил голову к плечу, размышляя над сказанным: «Вещи сами накапливают магию или все-таки сохраняют в себе магию людей, с которыми соприкасались?»

Выходило, что и то, и то.

— Мусорки вам в помощь. — Ботинки Миры застыли носами друг к другу, как кривая улыбка. Они тоже насмехались над Яковом.

— Странно, что ты Слышащая. — Он не остался в долгу. — Нам утверждали, что Слышащие — тонкие, чувствительные души, сонастроенные с миром. К таким приходят за помощью, и они не отказывают.

— Я себе таких способностей не заказывала. И если не заметил, я сижу рядом с тобой.

— Потому что я обещал лишить тебя слышания.

Честнее было пробурчать: «Потому что я соврал, что лишу тебя слышания». Но Яков вовсе не собирался раскидываться правдой.

Мужчина, что косился на них, вытаращил глаза, подхватил свой зеленый бесформенный рюкзак и пересел на другое место.

— Сколько разновидностей дураков на свете… — озвучила Мира его мысли и улыбнулась по-настоящему.

— Я и сам понял, он думал весьма красноречиво, — заметил Яков.

Заметил он и другое. Миру преобразила улыбка.

В кафе, да и на протяжении их совместного пути, она в основном морщила нос, закатывала глаза и натягивала пониже капюшон, а сейчас расцвела. Так весна снимает с природы зимнюю пелену — и проступает в воздухе еще бледный, но теплый румянец, нежный цвет небес, легкая дымка от пробуждающейся земли. У Миры были круглые голубые глаза, обрамленные светло-коричневыми ресницами, длинный нос и румяные щеки. Фиолетовое худи ей не особо шло: оно зеленило светлую кожу — но так еще сильнее создавалось ощущение присутствия весны и в ней.

— А тебя я не слышу, — произнесла Мира, и Яков вывалился из морока ее улыбки. — Обычно я не слышу только телефоны: в них слишком много всякого и потому они теряют себя. Но и в тебе тишина.

— И это, — он получил шанс для крохотной мести, — прекрасно.

Зонт достала Мира. Яков дергался у двадцать первого места, не зная, запечатать найденную вещь в вагоне, вырвать зонт из рук девушки и читать заклинание уже на перроне или с достоинством выйти из здания вокзала и занести находку в список в очередном кафе.

— Manet. Manet amor. Manet lux. Manet in corde, manet in silentia, — все же не удержался он и выпалил заклинание сразу. — Остается. Остается любовь. Остается свет. Остается в сердце, остается в тишине.

— И он остается, — пусть Мира и не слышала вещи Якова, огражденные заклинанием молчания, но произносимые им слова она слышала и понимала на любом языке, — у нас.

— Не положено. Вещи из списка остаются там, где найдены. В Архив переносятся лишь их запечатанные образы, оттиски.

И периодически совершают побеги оттуда. Он уже упустил один зонт. Замечательный бумажный зонтик японской танцовщицы, которая в 1890 году, одетая в шелковое кимоно с летящими над розовыми облаками журавлями, забыла его на мосту, упорхнув вслед за любовью — не первой, не последней, но всегда искренней.

— Он хочет найти своего человека, понимаешь. Куда попадают забытые вещи? В камеру хранения. А после? У него хорошо работает кнопка и все спицы целые. Он почти что новый, но в отличие от нового знает, как удобнее лечь в ладонь человеку, как надежнее защитить от дождя. Он просит помочь ему снова стать нужным.

Мира перехватила зонт подмышкой и вытолкала Якова из вагона. Дождь, что слегка моросил, пока они ехали в электричке, полил изо всех сил, стоило выйти на перрон. Нечестная весна подыгрывала Мире. Яков злился, пока она бегала покупать обратные билеты, пока ждали новую электричку, пока ехали обратно. Туда, где их ждала следующая вещь.

— Отправили Якова,

Отыскать разно-всякого.

И ложку, и вилку,

И плешь на затылке,

И дырку в кармане,

И воздух в стакане.

— Мне не нравится!

— Выбери уже! Я не подписывалась с тобой весь день возиться. У меня, между прочим, и свои дела есть. Мне к бабушке нужно, я обещала.