— Сиди, сиди, — Пётр Иванович махнул рукой. — У нас тут просто. Анна Фёдоровна, дай-ка я тебе помогу.

— Иди, иди, Петрович, в свою комнату, — отмахнулась Анна Фёдоровна. — Тут дел на пять минут.

Пётр Иванович исчез. Клавдия высунулась из-за двери, окинула Алину любопытным взглядом, прыснула и тоже ушла. Володя знал — через пять минут вся коммуналка будет в курсе, что он привёл девушку домой.

Анна Фёдоровна поставила на стол миску с борщом, хлеб, сало, солёные огурцы, масло. Разлила борщ по тарелкам — густой, красный, с большим куском мяса и сметаной.

— Ешьте, не стесняйтесь, — она села напротив. — Алиночка, ты борщ любишь?

— Очень люблю, — Алина взяла ложку. Попробовала, и лицо её просветлело. — Боже мой, как вкусно! Я такого давно не ела!

— Ешь, ешь, деточка, — Анна Фёдоровна сияла. — Я могу ещё добавить, если хочешь.

Они ели молча. Алина явно наслаждалась — борщ был и правда отменный, как могла приготовить только мать. Володя смотрел на них двоих — на мать, которая с нескрываемой нежностью поглядывала на Алину, и на Алину, которая постепенно расслаблялась, перестала нервничать.

— Алиночка, — заговорила Анна Фёдоровна, когда все доели, — а расскажи мне о себе. Володя говорил, что ты в училище учишься?

— Да, на третьем курсе, — Алина кивнула. — Художественное училище. Скоро защита диплома.

— И что рисуешь? Портреты? Пейзажи?

— Разное, — Алина оживилась. — Сейчас работаю над серией городских пейзажей. Москва после войны. Хочу передать… как бы это сказать… надежду. Город разрушен, но люди строят, восстанавливают, живут. Вот это и хочу показать.

Анна Фёдоровна слушала, кивая:

— Умница. Доброе дело делаешь. Людям сейчас нужна надежда. Нужно видеть, что жизнь продолжается.

— Вот именно, — Алина улыбнулась.

— А родители у тебя есть, деточка?

Алина потупилась:

— Нет. Погибли давно. В тридцать седьмом. Бабушка воспитывала, но она умерла в эвакуации. Я одна.

Анна Фёдоровна охнула, встала, обошла стол, обняла Алину:

— Ох, сироточка ты моя… Бедная девочка. Одна-одинёшенька.

Алина прижалась к ней, и Володя увидел, как в её глазах блеснули слёзы:

— Я привыкла уже. Давно одна живу.

— Ну нет, — Анна Фёдоровна гладила её по голове. — Теперь ты не одна. Теперь у тебя есть Володя. И есть я. Будешь ко мне приходить, как к родной матери. Я тебе и борща наварю, и пирогов напеку, и рубашки постираю, если надо.

Алина тихо всхлипнула. Володя почувствовал, как у него самого к горлу подступил комок. Вот она, настоящая материнская любовь — без слов, без расспросов, просто принять чужого ребёнка как своего.

Анна Фёдоровна вернулась на своё место, достала платок, вытерла глаза:

— Ладно, хватит слёзы лить. Давайте лучше чай пить. Я пирожки вчера пекла с яблоками. Володя их любит с детства.

Она поставила на стол чайник, тарелку с пирожками. Разлила чай по чашкам, положила в каждую ложку мёда.

— Алиночка, а Володя тебе про себя рассказывал? Какой он был в детстве?

— Мам, — Володя покраснел, — зачем…

— А что зачем? — Анна Фёдоровна лукаво улыбнулась. — Пусть девочка знает, за кого замуж выходить собирается.

— Мам!

Алина засмеялась — впервые за вечер звонко, искренне:

— Я хочу послушать!

— Вот и я говорю — надо, — Анна Фёдоровна устроилась поудобнее. — Значит, так. Володя в детстве был мальчишка хулиганистый. Тихий, вроде, а проказ натворит — мама не горюй.

— Мам, ну пожалуйста…

— Тише, сынок, не перебивай, — она махнула рукой. — Помню, было ему лет шесть. Решил он, значит, курицу покормить. Ну думаю — молодец, заботливый растёт. А он взял — и кошку нашу, Мурку, понимаешь, в курятник запустил. Думал, она с курами подружится.

Алина прыснула в кулак.

— А в итоге что? — продолжала Анна Фёдоровна. — Кошка кур распугала, курицы взлетели, перья летят, квохчут на весь двор. Мурка сама испугалась, на забор забралась, слезть боится. А Володя стоит и плачет — думал, подружатся, а они разругались.

Володя закрыл лицо руками:

— Мам, зачем ты это рассказываешь…

— А чтобы знала девушка твоя, что у тебя фантазия буйная с детства была, — Анна Фёдоровна смеялась. — Или вот ещё. Лет восемь ему было. Пошёл в школу. Учительница задание даёт — написать сочинение «Как я провёл лето». А он что написал, как думаешь?

— Что? — Алина наклонилась вперёд, заинтересованно.

— Написал, что летал на луну! — Анна Фёдоровна всплеснула руками. — Серьёзно так написал — построил ракету из ящиков, полетел, встретил там лунных зайцев, поговорил с ними, вернулся обратно. Учительница в шоке была. Вызвала меня в школу, говорит: «Анна Фёдоровна, у вашего сына с головой всё в порядке?»

Алина хохотала, держась за живот. Володя сидел красный как рак:

— Мне было восемь лет! Я думал, сочинение — это когда придумываешь!

— Ну да, придумал ты, — мать покачала головой. — Так придумал, что потом полшколы на переменах просили продолжение рассказать — что ещё на луне видел.

— Господи, — Володя простонал.

— А потом, — Анна Фёдоровна не унималась, — в институте учился, стихи писал. Ох, какие стихи! Вот принесёт, бывало, почитает вслух. Про любовь всё, про страдания. А любви-то у него ещё не было! Шестнадцать лет пацану, откуда любовь? Но страдает, изображает. Ходит по комнате, волосы треплет, стонет: «О, как мне тяжко! О, как мне больно!»

Алина уже не могла сдержаться, смеялась в голос. Володя тоже улыбался, хоть и смущался:

— Мам, ты меня совсем опозорить решила?

— Да какой позор, сынок, — Анна Фёдоровна погладила его по руке. — Это же детство. Все через это проходят. Зато теперь Алиночка знает, что ты у меня романтик с детства был. И фантазёр. И добрый — помнишь, как ты котёнка домой притащил? Насквозь мокрого, грязного. Говоришь: «Мама, он замёрзнет, надо спасти!» И мы его отмыли, обогрели, молоком напоили. Потом соседям отдали, у нас уже кошка была.

— Это было, — признал Володя тихо.

Анна Фёдоровна посерьёзнела, взяла Алину за руку:

— Володя у меня хороший. Добрый, честный, трудолюбивый. Да, мечтатель, да, голова в облаках бывает. Но сердце у него золотое. Он тебя не обидит. Будет беречь, любить, заботиться. Я это знаю.