Вопросов не было. Все ринулись выполнять задачи. Павильон ожил — зазвучали голоса, застучали шаги, заскрипели двери.

Володя стоял в центре этого водоворота и чувствовал, как внутри разгорается огонь. Начинается. По-настоящему начинается.

Коля подбежал к нему:

— Владимир Игоревич, Пётр Ильич в третьем корпусе, в монтажной. Пошли?

— Пошли.

Они вышли из павильона. Студия жила своей обычной жизнью — где-то работали, где-то грузили декорации, где-то репетировали. Володя и Коля быстрым шагом направились к третьему корпусу.

— Коля, — спросил Володя на ходу, — ты записал всё?

— Всё, Владимир Игоревич! — Коля похлопал по блокноту. — Тут теперь вся наша жизнь на три месяца.

— Молодец. Ты у меня лучший ассистент.

Коля покраснел от удовольствия.

В монтажной пахло плёнкой и химикатами. За столом сидел мужчина лет сорока пяти, худощавый, с прилизанными тёмными волосами и усами. Он склонился над световым столом, изучая какие-то кадры через лупу.

— Пётр Ильич? — Володя подошёл.

Мужчина поднял голову, снял очки:

— Да? А, вы Леманский? Михаил Сергеевич говорил, что вы подойдёте.

— Владимир Игоревич, — Володя протянул руку.

Ковалёв пожал её — рукопожатие крепкое, уверенное:

— Пётр Ильич. Оператор. Слышал про ваш проект. «Майский вальс», так?

— Так.

— Интересно, — Ковалёв отложил лупу. — Давно короткометражки не снимал. Всё полные метры. А тут тридцать минут. Можно экспериментировать, не боясь бюджет разорить.

— Вот именно, — Володя сел напротив. — Пётр Ильич, мне нужно с вами поговорить о концепции съёмок. У меня есть видение, но мне нужен профессионал, который воплотит это технически.

— Слушаю.

— Я хочу снимать в реалистичной манере. Минимум постановочности. Камера должна быть как будто случайным свидетелем. Понимаете? Мы подглядываем за жизнью, а не конструируем её.

Ковалёв прищурился:

— Интересный подход. Значит, много натурных съёмок?

— Да. Улицы, парк, настоящий трамвай. Минимум павильонов.

— Свет будет сложный, — Ковалёв задумался. — Натурный свет непредсказуем. Надо будет работать быстро, ловить нужное время суток.

— Именно. Вы готовы к такому?

Ковалёв улыбнулся:

— Я тридцать лет снимаю. Готов к чему угодно. Когда смотрим места съёмки?

— Через полчаса. Поедем с Иваном Кузьмичом.

— Отлично. Пойдёмте, возьму камеру, покажу вам.

Они прошли в соседнее помещение, где хранилось оборудование. Ковалёв достал с полки камеру — массивную, тяжёлую, с блестящими металлическими деталями.

— Это наша рабочая лошадка, — он погладил камеру. — «Родина». Надёжная, проверенная. Весит двадцать килограммов, но кадр даёт чистый. Я на ней полгорода снял.

Володя осторожно потрогал камеру. Холодный металл, запах масла и металла. Инструмент. Инструмент, которым они будут творить.

— Пётр Ильич, а ручные съёмки возможны?

— Ручные? — Ковалёв удивился. — С этой махиной? Сложно, но возможно. Зачем?

— Есть несколько сцен, где нужна динамика. Камера идёт за героем, следует за ним. Чтобы зритель чувствовал движение, живость.

Ковалёв присвистнул:

— Смелая идея. Редко кто так снимает. Обычно камера стоит на треноге, статично.

— Я не хочу статики, — Володя посмотрел на оператора. — Я хочу жизнь.

— Понял, — Ковалёв кивнул. — Значит, будем двигаться. Придётся попотеть, но сделаем.

Они вышли из корпуса. У проходной уже ждал Иван Кузьмич с потрёпанным портфелем. Рядом стояла машина — чёрная «Эмка», за рулём дремал шофёр.

— Все в сборе? — Володя огляделся. — Тогда поехали.

Они втроём сели в машину. Шофёр завёл мотор, машина тронулась.

— Куда едем? — спросил Иван Кузьмич.

— Сначала на Арбат, — Володя достал блокнот. — Там будем снимать сцену встречи. Потом в Парк Горького — финальная сцена. Потом на почту — есть одна на Маросейке, старое здание, должно подойти.

Машина ехала по Москве. Володя смотрел в окно — город жил, дышал, работал. Люди спешили по делам, трамваи звенели, где-то строили, где-то ремонтировали. Москва восстанавливалась после войны. И его фильм будет об этом — о жизни, которая продолжается.

На Арбате они вышли. Володя осмотрелся — узкая улица, дома по обе стороны, трамвайные пути посередине. Идеальное место для сцены встречи.

— Вот здесь, — он показал. — Петя идёт с той стороны, Катя — с этой. Лужа будет вот тут, на повороте. Пётр Ильич, как думаете, свет нормальный?

Ковалёв прищурился, оценивая:

— Утром хорошо. Часов в восемь-девять солнце будет сбоку, даст мягкий свет. Тени не резкие. Подойдёт.

— Отлично. Иван Кузьмич, тут нужно будет сделать лужу. Большую, но не слишком. И разметить место для писем, которые Катя уронит.

Иван Кузьмич записывал:

— Лужу сделаем искусственную. Вечером перед съёмкой воды нальём. Письма — не вопрос, бутафория.

Они провели на Арбате полчаса, замеряя углы, выбирая точки для камеры. Ковалёв смотрел в видоискатель, прикидывал кадры. Володя объяснял, что хочет видеть — вот здесь крупный план Пети, вот здесь общий план улицы, вот здесь Катя в центре кадра.

Потом поехали в Парк Горького. Танцплощадка была большая, асфальтированная, с эстрадой. Идеальное место для финала.

— Здесь будет оркестр, — Володя показал на эстраду. — Камера здесь, снимает общий план — пары танцуют, Петя и Катя в центре. Потом наезд, крупный план их лиц. Потом отъезд, опять общий план. Чтобы показать — они не одни, вокруг жизнь, люди, счастье.

Ковалёв кивал:

— Красиво. Романтично. Зритель в зале будет плакать.

— Надеюсь, — Володя улыбнулся.

Они объехали ещё несколько мест — почту на Маросейке, небольшой скверик для сцены с гармонистом, улицу для сцен поисков. К вечеру вернулись на студию.

Володя чувствовал усталость, но приятную. Они успели много. Места утверждены, план съёмок намечен, оператор в деле.