Я перевел взгляд на левую руку, внезапно почувствовав подвох, увидев аккуратный срез яблока. Стрелой, каким бы ни были выкрутасы Марины, этого сделать было невозможно. Срез был слишком аккуратным и сделан был явно ножом. Я глянул на правую руку, из которой девушка, подойдя вплотную, выхватила половину яблока. В центре среза торчала длинная палочка.

— Ах ты же зараза, — прошипел я, осенённый внезапной догадкой.

— Я тебя тоже люблю, — прошептала, улыбаясь, Марина и, чмокнув меня в щеку, надкусила своими острыми белоснежными зубками половинку яблока. Развернувшись ко мне спиной, она зашагала к пню под несмолкаемые крики индейцев.

Чана остановилась передо мной, всё с тем же ужасным взглядом разглядывая мою голову. Дотронулась до моей щеки нежными пальчиками, закрыла лицо руками, отвернулась и бросилась бежать. Я попытался сделать шаг вслед за девушкой и едва не упал, когда что-то резко дёрнуло меня за волосы. Обернулся, возмущённый таким обращением чтобы найти наглого обидчика. Но всё что я увидел: стрелу, вонзённую в сосну и несколько волос, вырванных с моей головы и колеблющихся лёгким ветерком. Даже дыхание спёрло.

Вождь Молимо внезапно громко рявкнул что-то на мохокском наречии перекрывая гул толпы и почти мгновенно наступила тишина.

Выдержав паузу, вождь громко произнёс:

— Мохоки, то, что мы сейчас увидели, ещё раз доказало, что посланники Великого Маниту принесли нам способности, которых невозможно достичь простому человеку, будь он хоть белый, хоть красный. Нужно срочно послать известие нашим братьям о великой милости Маниту и созвать большой совет.

А я-то думал что Маниту — Бог Могикан.

В этот момент вождь вдруг понял, что говорит на английском языке, отчего всё племя тихо загудело, как потревоженный улей, и он продолжил дальше что-то бубнить на своём наречии. Я оглянулся и увидел уже одетую Марину и рядом с ней Чану, которую она крепко держала за плечи, что-то тихо выговаривая. Француз сидел на бревне с благоговейным трепетом, уставившись на Марину. В его глазах отражалась такая гамма чувств, что я даже не стал себя заморачивать, пытаясь их понять. Ведь то, что Марина продемонстрировала несколько минут назад, даже в далёком XXI веке считалось диковинкой и чудом. Что говорить про XVIII век, в котором попадание из лука с тридцати шагов по мишени размером со слона уже считалось великим искусством.

Мне показалось, что Чана готова броситься мне на шею (явление для индианки недопустимое), глазами указала на высокие кусты на краю поляны и нырнула в них. Марина, прикрыв глаза, качнула головой, словно уговаривая меня шагнуть вслед за дочерью вождя, и уселась на бревно рядом с Поли, который тоже пришёл в себя от аттракциона.

Заметив, что я не шевельнулся, она поднялась и сама шагнула за девушкой.

— Жорж! — Жан Клод Кавеньяк, барон де Лонгей, от неожиданности едва не свалился со стула, когда дверь отворилась и на пороге замер Жорж-Луи Леклерк, граф де Бюффон, которого они похоронили ещё две недели назад. — Жорж! — повторил он, восторженно пожимая крепко руку товарищу. — Как вам удалось сбежать от проклятых дикарей и сохранить скальп? Вы один?

— Нас трое, — проговорил Леклерк, вытирая пот со лба и протискиваясь в узкую дверь. — Но как нам удалось спастись, я до сих пор не понимаю.

— Мне сообщили, вас было четверо.

— Да, но Луи Мишель остался лежать на поле брани.

— Бедный маркиз! — всплеснул барон руками. — Но прошу вас, граф, присаживайтесь, — он указал на длинную деревянную скамью. — Присаживайтесь и расскажите, расскажите, что с вами произошло после того, как вы попали в плен к ирокезам.

— Жан, то, что я могу рассказать вам, это не для ушей солдат и сержантов. Вы уверены, что нас больше никто не услышит?

Барон с удивлением уставился на графа и несколько мгновений молча созерцал его, потом поднялся и неслышной поступью прошёлся по комнате, выглянул наружу и, плотно прикрыв дверь, развернулся к Леклерку:

— Уверяю, все уже ложатся спать, кроме постов, разумеется. Нас никто не услышит. Хотите чаю?

Граф кивнул и, облокотившись на бревенчатую стену, закинул ногу на ногу, как привык это делать в салоне госпожи де Лессер.

Он вспомнил её белоснежную кожу, нежный взгляд, который она бросала на него всякий раз при его появлении, и тяжело перевёл дыхание, ещё раз подумав, за каким лешим он отправился в Новый Свет. В конце концов, он уже три года как назначен главой парижского Королевского сада, не без помощи господина Жана-Фредерика Фелипо, первого графа Морепа, конечно. Но неужели в Европе мало деревьев, чтобы он отправился к дикарям?

Поразмыслив немного, Жорж-Луи снова тяжело вздохнул. Увы, его покровитель попросил Академию наук произвести исследования древесины для строительства новых кораблей и под это выпросил у Людовика XIV 27 миллионов ливров — неслыханная сумма. Приходилось подчиняться, но как же хотелось всё бросить и вернуться в Париж! Нет, эти лесные дебри, чащи, дикари — это не его. Обещали помощь, защиту, и что, если бы не эта, как её все называли, «Пума», ещё неизвестно чем закончилось бы его путешествие. Хотя Луи-Мишелю это не помогло, но он сам виноват: бросился на неё с ножом, а если бы убил? Кто бы их отпустил? Индейцы? Нет, только благодаря этой женщине он, граф де Бюффон, сидит в гарнизоне под защитой солдат и пушек. Но какая женщина! Он снова вспомнил её невероятную стойку на руках и откровенно нагое тело в наряде, словно амазонка, как их описывал Плутарх. Единственное отличие: у неё не была выжжена правая грудь для удобства стрельбы из лука. Да и зачем, если она стреляет ногами лучше, чем индейцы руками? Это был словно невероятный сон.

— Сам завариваю, — перебил его мысли барон, ставя на стол высокую чашу. — Попробуйте, успокаивает. Я пока не выпью и уснуть не могу. И с молоком, удалось привезти несколько коз. Вы ведь помните, это напиток всего двора, и Король, поговаривали, выпивал огромное количество этого чая.

— Ну, потому во дворе чай и пили: полное подражание королевской власти, развлечение аристократии.

— Правильно, — согласился барон, шумно отхлёбывая из своей чаши горячий напиток. Потом достал трубку, табак и принялся её набивать. — Ну, милый граф, я жду вашего невероятного рассказа.

— Вот это точно, невероятного, — согласно кивнул Леклерк. — Лучшего названия не дать.

Граф снова впал в задумчивость, вспомнил Пуму, так ошеломившую его, и произнёс:

— Я, пожалуй, не буду пересказывать, как мы оказались в плену, наверняка вам это уже доложили.

— О, да, но всё же хотелось услышать из первых уст, — закивал барон, отставляя в сторону пустую чашу.

— Полно, в этом не было ничего тривиального, что могло бы иметь какое-либо отличие от подобных происшествий. Гораздо интереснее то, что произошло потом. Вы же знаете, любой белый, оказавшийся в руках краснокожих, подвергается пыткам. Правда, сначала они делают вид, что судят его поступки, курят трубку, совещаются, однако всё едино: все заканчивают свой путь у столба или сосны. Так было и с нами. Сначала нас привязали в стороне от их стойбища, но утром второго дня меня привели к костру, у которого расположились индейцы. Мне сообщили, что я первым встану у столба пыток и что могу готовиться, меня позовут. Чем заканчиваются пытки, я прекрасно знаю, просветили солдаты, да и не только они. Здесь, пожалуй, только и разговоры что про дикарей да про пытки и снятые скальпы. Я вообще не понимаю, зачем солдатам нужна эта бесполезная муштра, маршировка, построения. Вы думаете, сюда приедет король? Единственное, что им нужно, — это учиться стрелять. Они не в состоянии попасть в мишень с пятидесяти ярдов. Индейцы и те уже стреляют гораздо лучше.

— Я согласен, полностью разделяю ваше мнение, милый граф, вот только наше правительство не уделяет стрельбам должного внимания, и союзным племенам отдают гораздо больше пороха и пуль, чем гарнизону. Обосновывают это тем, что мы всегда на месте, под защитой крепости, а они в лесу и в опасности. Укоряют, что мы гораздо меньше воюем, чем наши краснокожие друзья, в чём я лично сомневаюсь. И к тому же доставлять сюда грузы — весьма сложное и опасное дело. К примеру, недавно украли обоз, который вёз груз нашим союзникам, абенакам. И никто, слышите, никто не побеспокоился о его поиске. Вот и получается, что ни кампания — полный кавардак.