Леклерк вспомнил, сколько выделено денег на его миссию, и замолчал. Действительно, как можно упрекать солдат за неумение вести бой в лесу? И, махнув рукой, он продолжил своё повествование:

— Внезапно индейцы племени разразились восклицаниями, и, глянув на поляну, я увидел четырёх человек. Трое белых, и, как потом выяснилось, четвёртой спутницей была дочь вождя. Но меня заинтересовали белые. Они все трое были в одинаковых плащах, а когда сняли плащи, я удивился ещё больше. Все трое были одинаково одеты. Такая грязно-зелёная одежда… Ничего подобного не видел. Они буквально сливались с местностью, и периодически, чтобы их разглядеть, нужно было напрячь зрение. Я не знаю, о чём они говорили, далеко стояли, да и не до этого мне было. Ждал, когда привяжут к столбу. Трое незнакомцев, по-видимому, были дорогими гостями: им выделили вигвам прямо в центре племени, а когда они вышли наружу, я едва не был шокирован. Одной из них была молодая женщина.

— Женщина? — воскликнул барон. — Вы сказали, женщина?

— Именно. Думаю, не старше двадцати пяти. Потом услышал, как её назвал вождь: «Пума». И кстати, мужчины пришли в лагерь с мушкетами, а женщина — с луком.

— Пума, с луком, — восторженно произнёс его собеседник. — Надеюсь, она не дурна?

— Не дурна? — Леклерк рассмеялся. — Она обворожительна.

— Обворожительна, — барон причмокнул. — А зачем эти трое прибыли к индейцам?

— Отвечу вам честно, — я так и не понял. — Однако про меня словно все забыли. Я сидел на пне среди индейцев, и на меня никто совершенно не обращал внимания. Ни о какой пытке не было и речи, словно меня вовсе не существовало. Все были заняты предстоящими состязаниями.

— Состязаниями? — барон закашлялся. — Вы сказали, состязаниями?

— Да. И из отрывочных фраз я понял, что лучшие воины племени, они же молодые вожди, проведут состязания, и будет выбран самый достойный, в вигвам которого войдёт Пума.

— Что вы говорите! Первый раз слышу о таком обычае у индейцев. И вы говорите, она белая женщина?

— Белая. Сначала я подумал, что она мулатка, но потом понял: белая.

— А может, всё же ошиблись? Зачем белой женщине устраивать такие игры с краснокожими? — барон, задумчиво глядя в окно на залив, снова, словно обращаясь к самому себе, спросил: — Зачем белой женщине нужны эти состязания?

— Да нет, мне было ясно: она не желает быть женой индейца, но согласилась на ритуал, может, чтобы не обидеть краснокожих. Мне показалось, что этим белым что-то очень нужно от индейцев, вот и они согласились.

— Но ведь после состязаний ей бы пришлось занять место в вигваме одного из дикарей. Очень, очень интересно. Но вы так и не узнали, что этим странным типам понадобилось от индейцев?

— К превеликому сожалению.

— Ну хорошо, я всё понял: вы воспользовались суматохой, развязали товарищей и бежали, — барон величественно кивнул, — вы поступили как герой.

— Нет, — граф покачал головой, — не совсем так. Ведь я оказался среди дикарей, и уйти у меня бы не получилось. Тем более мои товарищи были связаны и под охраной, а одному бежать я бы так никогда не поступил. В общем, они соорудили что-то наподобие мишени и, взяв луки, отсчитали десять шагов, после чего, бахвалясь на каждом шагу, начали кривляться, прежде чем отправить стрелу в цель. Потом кидали нож, боролись. В итоге победил самый высокий из индейцев, крепкий и, наверное, хорош собой, но по их размалёванным лицам разве можно что-то определить? Думаю, любая девушка из племени с удовольствием стала бы его женой. Племя громко гудело, победитель махал над головой луком, и тут поднялся Молимо, старший вождь, и в наступившей тишине он что-то долго говорил. Недалеко от меня находилась его дочь, которая пришла с незнакомцами и теперь сидела рядом с ними и переводила слова отца на английский.

— Значит, всё-таки англичане, — словно констатировал барон.

— Не факт, совсем не факт. Я разговаривал с Пумой, и, если бы встреча произошла где-нибудь во Франции, я бы принял её за француженку. Более того, по разговору сразу понятно: она умна и образованна.

— Красива, умна, образованна, — барон с удивлением развёл руки в стороны, — да, много бы я дал, чтобы узнать, что англичанам нужно от мингов. Но даже это делает ваше сообщение бесценным. А как на самом деле зовут Пуму? Раз она белая, у неё должно быть имя соответствующее.

— Увы, другого имени я не услышал. Все, даже те, с кем она пришла, обращались к ней именно так.

— Жаль, хотелось бы узнать, кто она такая. Так что вам удалось разобрать в словах дочери вождя? Вы ведь что-то подслушали?

— Что-то да, вождь поздравил победителя, рассказал о его родителях, о боевом пути молодого вождя. Потом спросил у Пумы, согласна ли она, что состязание было честным. Она согласилась, что бой был честным, и тут же отказалась стать женой победителя. Насколько я понял, отказать она не может, вернее, может, но тогда должна показать свою сноровку и пустить стрелу лучше, чем это сделал победитель. И вот теперь, Жан, я подошёл к своей невероятной истории. И хочу заметить: мне её никто не рассказывал, я это увидел собственными глазами и до сих пор не верю в произошедшее.

— Граф, вы меня заинтриговали, я уже и забыл это чувство настоящего предвкушения. Уверен, ваш рассказ сразит меня наповал.

«Он уверен, — подумал Леклерк, — он уверен, он даже не представляет, как это его сразит», — а вслух произнёс:

— Девушка постояла минуту около мишени, словно о чём-то размышляя, а потом решительно сняла её с дерева и положила на землю. Индейцы издали неопределённый возглас, как я понял, радости, что она согласна. Но она отрицательно помотала головой и, повернувшись к своим друзьям, подозвала одного из них. Они о чём-то негромко поговорили, и мужчина встал вплотную к дереву, а девушка, достав из кармана яблоко, водрузила ему на голову.

— Невероятно! — громко вскрикнул барон. — И он согласился, чтобы яблоко стало мишенью для её стрелы с десяти шагов?

— С пятнадцати. Она отошла ещё дальше. Хотя мне и показалось, что мужчина не одобрил её идею, однако он безропотно остался неподвижно стоять, — подтвердил граф.

— Ещё бы одобрить! Нет, в мире нет такого лучника, чтобы я согласился на подобное, — барон задумался, словно перебирая в уме всех своих знакомых. — Вот взять бы хоть лейтенанта Родбери, что служил в нашем полку. Как он стрелял из лука! На лету чайку мог сбить, однако и он промахивался. Из лука тяжело прицелиться точно, и любой порыв ветра может легко изменить движение пущенной стрелы, или лучник не так натянет тетиву, как нужно. Нет, это совершенно неоправданный риск.

— Согласен, вполне с вами согласен, Жан, — охотно кивнул Леклерк, — но то, что произошло дальше, меня буквально околдовало. Индейцы громко обсуждали это событие, но они говорили на своей тарабарщине, никто не переводил, и о чём они болтали, я не знаю, хотя нетрудно было догадаться. Потом мужчина развёл руки в разные стороны, вот так, — Леклерк продемонстрировал, — видимо, по просьбе своей подруги, и девушка пошла к пню, высотой не более двух футов, и, остановившись около него, что-то сказала. Индейцы кивнули и отодвинулись шагов на пять ближе к сосне, около которой стояла живая мишень, и замерли в ожидании. И тут девушка разделась.

— Что вы говорите? — барон даже привстал со своего места, — Разделась? Совсем? А для чего она это сделала?

— Для чего? — Леклерк задумался. Действительно, он это тоже не мог понять, но сейчас, вспомнив всю сцену, догадался, — Я думаю, одежда бы сковала её движения, и она могла бы промахнуться. Но она не полностью разделась. В смысле, не в полном понимании этого. На ней осталось не более трёх дюймов прозрачной ткани, хотя они полностью облегали все пикантные места, и перевязь, которая закрывала её грудь. Но какая это была перевязь! Скажу сразу, я никогда не видел более непонятной одежды, индейцы даже слова не проронили, зато женщины зашушукались. И знаете, Жан, я скажу больше. Она в этом маленьком полупрозрачном наряде была восхитительно хороша. Полностью обнажённая женщина никогда не будет так соблазнительна и желанна, как та, в которой осталась загадка.