Она встала, одернула одежду.
‒ Как найти то место, куда ты сестру мою отвез? ‒ спросила она. ‒ Да, мы с Зорей кровь смешали, сестрами назвались. Тайно.
Боягорд затряс головой.
‒ Нет! Не пойдешь никуда! Хватит ему и одной девицы, что была обещана. Ничего уж не изменишь, доченька.
‒ Не зови меня так. Отец мне Венрад. А Зорю я найду. Если не спасу, так вместе с ней сгину. Так скажешь, где искать или мне так идти?
‒ Если бы знал. Дуб тот не в нашем мире растет. Понимаешь? Увидеть его не каждый может, лишь тот, кому боги позволят.
Рада нахмурилась. Не в нашем мире растет… Она повернулась и быстро вышла.
Боягорд следом не бросился, сейчас одного лишь хотел, чтобы пропала с руки проклятая печать. Она же все горела, и он впервые подумал, что нет у него больше сил терпеть.
***
Тем же путем, что пришла, Рада вышла за ворота города. Лыжи, которые она несла на плече, бросила на землю, надела. Пошла сперва по укатанной лыжне, которую кологривцы ранее проделали. На лыжах сподобнее было до реки добраться на зимнюю ловитву или еще по какой надобности. Лошади с такими снегопадами не везде пройти могли, на лыжах же почти всюду добраться можно.
Она отошла на приличное расстояние от городской стены, туда, где не виднелись следы чужих лыж, и негромко позвала, голосом:
‒ Серая сестричка, приходи. Очень мне нужна твоя помощь. Не придешь, так и замерзну тут…
Вокруг было тихо, и она чтобы действительно не мерзнуть зря, двинулась по снегу, просто куда глаза глядят. Старалась идти не быстро, не медленно, чтобы не потеть. Помнила еще, как Венрад с ней маленькой на спине, почти раздетый, из Лосинок бежал. Так бежал, что пар от спины шел, зато, когда останавливался, мороз его мокрое тело тут же прихватывал. Нельзя ей такое допустить. Пока она так мыслила, впереди как облачко какое показалось. Рада приставила ладонь ко лбу и впервые за день улыбнулась. Сестричка! Пришла на ее зов, серенькая!
Волчица подбежала, запрыгала вокруг, то ли радовалась встрече, то ли, наоборот, пыталась уговорить назад повернуться. Рада присела, погладила серую спинку, почесала за ухом, обняла за шею и зашептала прямо в морду.
‒ Надо мне дуб найти, старый рассохшийся, стоит в двух мирах, в нашем и нижнет. Отведи меня, ты можешь. Или все равно пойду наугад, замерзну, некого тебе будет защищать.
Волчица отпрянула, глянула с укором, мол, зачем обо мне так плохо думаешь? Потом отскочила немного и побежала, оглядываясь на Раду, приглашая за собой. Та спешно натянула рукавицы, и поспешила за ней.
Дуб возник перед ними внезапно, когда Рада уже порядком выдохлась, и решила, что не найдут они никакого дуба, и суждено ей замерзнуть на этой снежной равнине. Он был точно такой, каким его описал Боягорд: старый, корявый, похожий издали то ли на огромного медведя с раскинутыми в стороны лапами, то еще на какое чудище.
Ветви дуба, под снежными шапками склонились низко, почти до земли, образуя подобие шатра, и потому вокруг ствола снега немного намело. Рада сняла лыжи, положила в сторонку. Волчица села рядом с ними, смотрела внимательно. Рада сунула голову в дупло, осмотрела трухлявые внутренности дерева. Да, в это дупло вполне мог залезть человек, сидеть в нем, подтянув коленки к груди. Но как отсюда в нижний мир попасть? Она ведь, как дуб увидела, испугалась, что найдет в нем замерзшую насмерть Зорю и даже обрадовалась тому, что он пуст. Значит, сестру из дуба тот, кому она предназначалась, забрал. Что ж, значит, и ее пусть заберет. Но как до него достучаться, докричаться? Она залезла внутрь, устроилась, посидела. Ничего не произошло. На Бронь-горе она знала, как попасть: через воронку. Но тут ничего похожего не было, даже дырочки никакой не наблюдалось. И отвара у нее нет, который облегчает переход в нижний мир. Леденица для этого разные травы использовала, говорила, что неважно какие, главное, чтобы они покой телу дали, мысли лишние из головы на время убрали.
Волчица все также сидела рядом с деревом, но на все просьбы Рады подсобить ей проникнуть в нижний мир, лишь хвостом по земле била. Волки в двух мирах живут, вспомнила она слова Леденицы. Да и не только они. Медведи тоже по кромке ходить умеют. Иначе как объяснить, что один и тот же зверь за день десяток бортей попортит, которые в разных концах леса стоят?
Рад вспомнила осеннюю медведицу, которая ей желудь подарила. Желудь? А ведь она сейчас в дупле дуба сидит. Она неловко завозилась со своей одеждой, которой на ней было много накручено ради тепла. Наконец докопалась до мешочка на поясе, где разная мелочь, нужная в дороге хранилась. И вот же он, желудёчек!
Она положила его на голую ладонь, другой ладонью сверху накрыла. Стала греть теплом рук, потом ко рту поднесла, подышала, попросила мать-медведицу о помощи. И надо же, желудь треснул, из скорлупки зеленое показалось. Она от удивления не удержала его, уронила, наклонилась поднять, но под ногами уже было не дерево трухлявое, а пустота. Не успела даже вскрикнуть, как полетела вниз и рухнула на землю. Только уже не в явном мире, а в другом.
Встала, огляделась. Да, это не тот лес, что под Бронь-горой. Этот сухой какой-то, словно выгоревший, и реки не видать. Может, ее уже на тот берег сразу кинуло, где Навь светлая? Хотя какая же она светлая, если тут деревья мертвые стоят. Делать нечего, пошла, куда ноги несли. Потом сообразила, что тепло слишком одета, скинула шубу, потом и вовсе представила, что одета в свою одежду, в сарафан и душегрею, на ногах кожаные поршни. Идти стало легче. А там уже и места знакомые начались. Да, узнала она и поле травяное и камень черный. Напрямую к нему подойти не вышло, но она помнила, что волчица ей в прошлый раз подсказала, идти не к нему прямо, а как бы стороночкой.
Вскоре она уже смогла коснуться камня рукой. Погладила его, нашла знак, как на руке Боягорда, и пошла вокруг, думая, вдруг что иное еще увидит, поймет, как ей к Зоре попасть. Вернувшись же, замерла от удивления.
Возле камня стояла Леденица и укоризненно качала головой.
‒ Даже не думай, ‒ спешно сказала Рада, ‒ не вернусь без сестры.
‒ Да и не думаю, а укор мой не к тебе, а к себе самой. Помнишь, ты мне этот камень сдвинуть помогла? Хотела я в темную Навь сходить о сыночке узнать. Сходить-то я сходила, а камень обратно не поставила. Злые мысли меня остановили. Помнишь, как говорила, что отказались сельчане моих родичей из полона выкупить, вот и подумала, пусть проход в темную Навь открыт будет, то-то наплачетесь. Если проход в Темную Навь открыт не только несколько раз в году, как положено, а все время, то лезут к людям мысли злые, нехорошие, мучит их кого зависть, кого стяжательство, каждого свое. Лишь немногие этому противостоять могут.
‒ Так ты из-за обиды на немногих хотела многим горе причинить? ‒ не поверила Рада. ‒ Бабушка Леденица, ты ж не такая, ты добрая.
‒ Правда в том, что я тебе и правда бабушка, если Венрад твой отец, пусть и не кровный. Но он тебя в дом свой принес, имя дал, дочерью все годы называл, так что по законам Яви и перед богами, отец он тебе.
‒ Вот я так же Боягорду сказала, ‒ заявила Рада и лишь потом до нее дошло, что старуха сказала. ‒ Подожди, так Венрад твой потеряный сын? Он мне как-то сказал, что маленьким дома лишился, но подробностей не говорил, не любил это вспоминать.
‒ Да, сынок мой, Малята, ‒ с гордостью подтвердила Леденица. ‒ А теперь слушай меня, внучечка. Помогу тебе в темную Навь попасть. Что там тебя ждет не скажу, сама не знаю. Темная Навь на то и темная, что каждого пришедшего по-своему испытывает. Знаю, что не должна. Ведь исполнен зарок, теперь Карачун добрее станет, не будет уж таких морозов насылать и речку торосами дыбить. Но ты ведь не уймешься, и можешь дел страшных натворить, так уж лучше тебе правильный путь указать, а там уж будь, как будет.
С этими словами Леденица поставила Раду прямиком в ту выемку-воронку, что от камня осталась.
‒ Тут как на Бронь-горе, представь, что ты туда, как песочек сухой сыплешься, что нет у тебя тела земного, а есть туман и больше ничего. Я же тебе помогу, облегчу дело.
