‒ Где? ‒ закричала она, хватая Умилу за плечи и силясь поднять. ‒ Где Зореслава?
Умила разлепила глаза и испуганно заморгала.
‒ Так где? У себя же, спит…
Переслава бросила ее и побежала искать мужа.
Она нашла его в трапезной. Боягорд сидел за столом, положив обе руки на стол. Смотрел прямо перед собой и на ее крики даже не глазом не повел.
‒ Боягорд, ‒ запричитала она, ‒ где Зоря? Пропала дочка наша, а тебе и горя нет? Нет ее в доме! Неужели ушла? Куда? Снаряди людей, искать надо.
Только тут он повел глазами, увидел ее и поднял руку в останавливающем жесте.
‒ Не надо. Не пропала. Нет ее больше.
Переслава, мигом побледневшая, осела на лавку. Показалось ей, муж разума лишился, а это еще страшнее, чем пропавшая из дома дочка. Она-то найдется, а вот если ум человека покинул, то это уж навсегда.
‒ Ты в своем уме? ‒ тихо спросил она. ‒ Как это нет? Что случилось, пока меня в доме не было?
‒ Отвез я ее в одно место, ‒ просто, без лжи, ответил он. ‒ Так надо было.
Переслава наморщила лоб. К Макоши? Все ж-таки к Макоши отвез, как грозился… Ничего, она отправит в догонку людей воротить. Нет, и сама с ними поедет.
Боягорд увидел ее лицо, все понял и головой качнул.
‒ Нет, не догонишь. Не к Макоши она отправилась. Вот, смотри, ‒ он отогнул край рубахи, чтобы она увидела алую руну на руке.
‒ Что это? ‒ ахнула Переслава. ‒ Ты об печь обжегся? Да нет, это на клеймо похоже, что животным ставят…
‒ Именно, ‒ Боягорд горько усмехнулся. ‒ Это клеймо на мне шестнадцатый год горит. Настала пора расплаты.
Переслава слушал негромкий рассказ мужа, и ужас произошедшего падал на нее, как падает на наковальню кузнечный молот.
‒ Ты… ты отдал мою дочь? ‒ простонала она. ‒ Да как ты посмел! Да как у тебя руки-ноги не отсохли, когда ты мою кровиночку на смерть отвозил… Убийца, супостат… Ты хуже татя лесного, те просто жизни и имущества лишают, а ты душу из меня вынул.
Когда она бросилась на него, он лишь руками прикрылся, защищая глаза от ее ногтей. Вбежала Умила, попыталась ее оттащить, но и ей досталось.
‒ Где она? Скажи, куда отвез? ‒ рычала Переслава, все пытаясь вцепиться ему в лицо.
Наконец, он встал, скрутил ее, оттащил в ее комнату, запер дверь и поставил рядом кого-то из челяди, следить, чтоб не выбралась.
Потом он вернулся и снова сел за стол в трапезной. Крики Переславы раздавались по всему дому, но он их словно не слышал. Все стояло у него перед глазами прекрасное лицо Зореславы, когда он ее, крепко спящую, вытащил из постели, завернул в шубу, уложил в сани, накрыл шкурами, вывел лошадь за ворота и увез. Ни Зоря, ни обслуга, никто не проснулся, звука не подал: Кудослав знал толк в сонных зельях.
Он выехал за пределы Кологрива, не представляя в какую сторону направиться. Тот дуб ему больше ни разу не попался за все шестнадцать лет. Словно и не было его никогда и нигде. Боягорд посмотрел в небо, все усыпанное звездами, привстал на козлах, крикнул:
‒ Вот я, купец Боягорд, что тебе зарок должен уплатить. Укажи путь!
Сначала все тихо было, потом словно ветер откуда-то подул, побежала прямо перед лошадью поземка, вихри закружились, словно звали за собой. Боягорд все понял и хлестнул лошадку. Он так и не узнал долго ли ехал, коротко. Старался не думать ни о чем: ни о той, что в санях сзади лежит, ни о матери ее, что завтра от горя умереть должна, ни о себе, кто зло творит, но творит его во благо не свое личное, а всего города.
Дуб вырос перед ним, как из-под земли. Стоял, опустив корявые ветви чуть не до земли, зияя огромной раной в стволе. Дерево словно распахнуло объятия, как шубу распахивают, принимая на грудь любимого человека. Боягорд вытащил Зорю из саней, осторожно уложил в это дупло, укрыл как можно тщательнее и ушел сразу, не оглядываясь, не смотря в лицо той девочке, что все годы ему дочерью была.
Домой также вернулся, ведомый поземкой, которая пропала, как только вдали показались стены Кологрива. Дома он пытался хмельного меда выпить, но оно в него не пошло, не смог даже глотка сделать. Так и сидел до утра, смотрел на руку, на печать, горящую алым. Она все еще болела, но уже не так сильно, как раньше. Так ему показалось.
***
Рада шла за волчицей и очень хотела посмотреть вокруг, но слова Леденицы ее напугали. Потому она не отрывала взгляда от светлого пятна в той мгле, куда она попала, едва они с серой сестрицей миновали старый столб с вырезанным на нем ликом Чура. В этом плотном тумане было трудно идти, будто в киселе застрял. То и дело мелькали в нем какие-то тени, подступали и пропадали. Один раз волчица рыкнула на ту, что слишком близко подошла. Рада и голоса слышала. Неразборчивые, как бормотание какое. Один из них громче всех звучал. Показалось, что то Зоря зовет, плачет. Пришлось стиснуть зубы и твердить себе, что это не она, не сестра, это что-то иное, может, злое, может, нет, но ей все равно идти надо, не останавливаться.
Туман вдруг развеялся, как и не было. Рада увидела себя возле Кологрива, у столба с вырезанным ликом Велеса. Она его знала, он на развилке дорог стоял, ему люди требы носили, прося доброго пути. Отсюда до города уже совсем близко. Через главные ворота она не пошла, пошла через которые уходила на охоту всегда. Там ее знали, всегда спускали-выпускали без разговоров. Сонный стражник увидел ее, удивленно вскинул брови, но позволил проскользнуть в ворота без препятствий и снова сгорбился у костра, укрывшись шкурой.
Домой попасть тоже труда не составило. Та маленькая калиточка на ночь на крепкий засов закрывалась, но Рада знала, что есть в ограде узкая щель, куда ее тонкая рука проникнуть может и засов отодвинуть. Их с Венрадом дом стоял тих и печален. Домовой, наверное, в обидах весь. Но заходить, утешать не время. Она отправилась прямиком в хозяйскую избу. Еще издали она услышала женские крики и узнала голос: то Переслава кричала. Рада легко представила ее отчаяние, и ее кольнуло жалостью. Пусть она и злыдня, но ее материнское сердце ныне разбито. Рада заставила себя не думать об этом. Она шла к единственному человеку, кто знал, где сейчас ее сестра.
Боягорд не сразу заметил ее появление, пока она не встала прямо перед ним. А как увидел, так вздрогнул. Выпрямился.
‒ Дядька Боягорд, ‒ позвала она. ‒ Скажи, куда Зорю отвез. Не таись. Не будет тебе счастья, и житья не будет.
Его губы тронула слабая улыбка.
‒ Как ты на мать похожа. И чем старше, тем все более. Оляна моя…
Рада отшатнулась. Посмотрела на него пристально.
‒ Откуда ты мать мою знал? ‒ хотела громко спросить, но вышло чуть ли не шепотом.
‒ Доченька, ‒ вздохнул Боягорд. ‒ Доченька моя, Радушка. Мать твоя, Оляна ‒ жена моя. Всю жизнь ее помню и помнить буду до конца дней моих.
Ноги у нее подкосились, она присела на лавку. То что Венрад не родной ей, она поняла и приняла, но что Боягорд это и есть ее родной отец в голове не укладывалось.
‒ Да как такое быть может? ‒ спросила она даже не у него, а просто у самой себя даже.
‒ Да вот так боги нами играют. Хотел спрятать новорожденную дочь от злой судьбы, но потерялась она в пути, а Венрад нашел и спас, вырастил, как родную.
Рада выслушала историю про уговор с зимним духом, но жалости к нему, как к Переславе недавно, не появилось.
‒ Не верю, что не было другого пути уговор исполнить, ‒ возразила она. ‒ Как ты мог Зорю на смерть отдать? Она же дочь тебе, ты перед миром ее родной признал! Неужто ничего в сердце твоем не шевельнулось?
Рот у Боягорда сурово сжался, он понимал и гнев Переславы и укоры Рады, жаль, что они его понять не могли. Он вытянул в ее сторону руку с горящей руной.
‒ Таких мук никому не пожелаю. Шестнадцать лет терпел, все хотел отсрочить неизбежное. Как можно уговор с богами нарушить, как? Скажи, если знаешь.
Рада уставилась на его руку, губы ее шевельнулись. Так вот где она ее видела, на руке у Боягорда! Когда маленькие они с Зорей были, он часто их вверх подкидывал, игрался. В один раз задрался у него рукав, показался красный узор, но он быстро его спрятал. Она и забыла про тот случай. Такой же на том камне в нижнем мире был.
