— Давай, Лионель, я тебя не мешаю, я здесь только зритель! — объявил Сэм приглушенным голосом, с улыбкой на губах.
— Вот, надень эту пару перчаток...
— Хорошо! Вижу, ты быстро учишься!
— Дай мне компас.
Сэм достал его из сумки, по пути восхищаясь ловкостью своего ученика.
— Вот так, с присоской, и готово... Тихо...
Нет... нет сигнализации. Ни гиперчастот, ни инфракрасных лучей... Давай весело, мой маленький гаденыш, мой желудок подает сигнал тревоги!
Они проникли в кухню, здесь они были как дома.
Никакого смущения, никаких комплексов или страхов, которые делают мелкого вора неуверенным и глупым.
Лионель пробормотал тихо.
— Ну, этот ублюдок не теряет времени даром. Посмотри на размер столовой... Вот и второй этаж, вперед...
Они поднимались по дубовым ступеням по восемь за раз, не давая дереву даже скрипнуть. Они почти летели, их гимнастические шаги едва касались пола, а затем они вошли в комнату, слабо освещенную робкими звездами. Скрытое за грубым облаком, золотистое светило не позволяло себе наблюдать за этим зрелищем. Лионель, немного необычный шестидесятилетний мужчина, сжимал дубинку в одной руке, а в другой держал брусчатку. Один для женщины, второй — в подарок ее мерзкому мужу.
Скрестив руки и прислонившись спиной к стене, Сэм вышагивал в глубине комнаты, постукивая ногой. Ему не хватало только хорошей сигары, коньяка и шляпы Аль Капоне. Он собирался бесплатно посмотреть звуковое и световое шоу и заранее радовался этому. Его ученик не торопился, он даже остановился в нескольких сантиметрах от своей цели, чтобы рассмотреть ее, почувствовать его хриплое и прерывистое дыхание, понюхать его мужской запах кончиком носа. Какое чувство силы, какое наслаждение! Он имел право ударить, когда захочет, просто ранить его, заставить его умолять! Но он ждал, нюхая его, как свинья, которая находит трюфель. Было так прекрасно быть здесь, иметь с одной стороны жизнь, с другой — смерть. Ад должен был хорошо закрыть свои врата! Он посмотрел с вожделением на его жену, такую красивую, такую утонченную, украшенную двумя коричневатыми сердечками, которые делали ее похожей на Бетти Буп. Ее кукольное лицо не имело здесь места, поэтому он бы с удовольствием занялся с ней, но по-другому. Но ничего страшного, награды будут позже, когда он будет достаточно подготовлен и самостоятелен. На данный момент важны только инструкции.
Убежденный, что новичок совершит ошибку, Сэм промолчал. Дурак должен был сам научиться азам профессии, тогда это наконец-то вбилось бы в его голубиный мозг! Маленький усатый мужчина с махагоновым черепом поднял кирпич за спину, не делая феноменального размаха, а затем решительно ударил им по полуоткрытой челюсти нотариуса. Удар был таким же, как от огромного свинцового шара, разрушающего ветхое здание. Камень выбил ему все зубы, а затем отнес часть носа и подбородка, так что мужчина выглядел, как будто его высасывало изнутри. Разноцветные брызги попали на лицо палача, добавив оригинальные узоры на гобелен. Он собирался поднять дубинку, но женщина, встретив его холодный, звериный взгляд, уже кричала. Смущение, а затем паника парализовали палача. Что делать? Как бы тривиально это ни казалось, он не подумал начать с нее. Убийство ее не входило в планы на сегодня, но как поступить иначе? Не подчиняясь приказам, нарушая одно из правил, он ударил ее по голове с силой, достаточной, чтобы сбить слона, с целью убить ее с первого удара, но дубинка сломалась пополам, ударившись о металлический край кровати. У женщины была разбита небольшая часть черепа, едва заметная. Густая струя тихо стекала по ее виску, а она быстро стонала, купаясь в своей крови и крови мужа. Смешавшись с вороньим цветом ее волос, красный цвет отражал переливающиеся отблески, меняющиеся в зависимости от угла зрения.
— Ты идиот! — зарычал Сэм, отрываясь от стены.
Он ударил его кулаком по лицу. Лионель безропотно принял наказание, признав, что совершил ошибку, причем весьма серьезную.
— Про... прости, Сэм, я... я не подумал... Я не знал, что она так быстро проснется! Давай... давай ее добьем!
Мученица начала еще громче визжать, сложив руки на груди в мольбе. Ее тонкая белая шелковая рубашка все больше походила на мясницкий фартук.
— Да! Конечно, мы ее добьем, у нас нет выбора!
Она тебя видела, идиот! Но это не было целью миссии! Ты понимаешь это?
Теперь она хихикала, мочила трусики и окрашивала матрас в желтый цвет. Они даже не смотрели на нее, они спорили, а она была посреди всего этого, брошенная рядом с трупом с воронкой вместо головы...
— Я... я вас... умоляю... Не... не убивайте меня... Я... я сделаю все... что вы хотите... Прошу вас... Боже... Нет!!
Все еще хрипя, она вытерла свое покрасневшее лицо испачканной простыней. Выглядеть трогательно — один из последних рефлексов, когда знаешь, что умрешь. Она обняла своего мужа, остывшего после первого удара и имевшего по крайней мере то преимущество, что больше не задавал вопросов. Она крепко прижала его к себе, пытаясь успокоить своих мучителей. Кровь текла вместо слез.
— Посмотри, к чему это нас привело! — заорал Сэм, подняв руку, чтобы ударить еще раз. Она не виновата в этой истории! Она выглядит такой милой, не как этот свинья!
— Нет... Господин, пощадите...
— Давай, прикончи ее, чего ты ждешь?
Сэм повернулся к окну, руки за спиной, взгляд устремленный в небо, украшенное звездами всех размеров.
Спокойствие и наслаждение пронизывали близлежащую сельскую местность, а вдали оранжевые и рассеянные городские огни освещали горизонт, как пылающий закат. Он открыл окна, чтобы насладиться глотком свежего воздуха.
Каким он был свежим и ароматным! Аромат примул, исходящий из соседнего поля, щекотал его ноздри, а ночные цветы, которые он видел вдали, несмотря на полную темноту, пели ему хором зажигательную песню. Он резко обернулся. Две горизонтальные щели, на этот раз глубокого желтого цвета, пристально смотрели на бедную женщину.
— Что ты, черт возьми, делаешь?
Не зная, чем ударить, Лионель ерзал, как ребенок, которому хочется в туалет посреди ночи.
— Почему? Зачем... почему... Не убивайте меня... Я вас умоляю... Скажите мне, почему...
Отравленные непониманием, слова умирали на губах.
— Мы не хотели вам вредить, мадам. Это и ваша вина, не надо было орать как свинья, надо было притвориться спящей, черт возьми!
Идиот, как будто можно притвориться спящей, когда твоему мужу разбивают лицо бетонными кирпичами, подумал Сэм, поверхностно недовольный безответственным поведением своего ученика.
Новичок схватил женщину за слипшиеся волосы, поднял ее, как сорняк, который вырывают, а затем начал бить ее по лицу своим мраморным кулаком. Его пятипалый камень, быстрый и точный, всегда бил в одно и то же место, вдавливая ей нос так, что ее милое лицо потеряло всякий рельеф. Он бил так сильно, что сломал ей шею с коротким, но отчетливым звуком. Голова откинулась назад, и в конце концов затылок оказался между лопатками. Под воздействием удара ее трахея разорвалась на уровне яблока Адама, растянув слегка натянутую улыбку. Теперь она была не более чем тряпичной куклой, прошедшей через стиральную машину, на которую перешел узор в виде каре. Или просто новой жертвой Сердцеразбивателя.
— Хватит уже, она получила по заслугам! — вмешался Сэм. — Ладно, что теперь делать?
Из рта Лионеля текла слюна.
— Э-э... Ах да... Забираем ноги и сердце! Видишь, я не забыл правила! Не то что в первый раз!
— Да, все в порядке... Посмотри на свое лицо... Оно все в крови... Иди помой его под водой... Старайся не запачкать всю машину...
— Да, не волнуйся... Ладно, подай мне щипцы и нож...
Он надрезал грудь несчастного, поднимаясь от пупка до грудины. Это было не сложнее, чем потрошить форель. Затем он раздвинул толстые стенки плоти, как Моисей раздвинул воды Красного моря, взялся за ребра обеими руками и потянул в разные стороны. Послышался довольно необычный и неописуемый хруст. Его можно было бы сравнить с тем звуком, который слышишь внутри себя, когда тебе вырывают зуб. Человек, разорванный пополам, висел, как туша коровы, подвешенная в холодильной камере. Казалось, что он хочет воспользоваться зияющей раной, чтобы наконец подышать воздухом, внутренности вытекали с обеих сторон, а сердце, как шотландская волынка, просилось, чтобы его вынули. Он осторожно взял его, поднял высоко над головой, как врач, показывающий новорожденного матери после родов. Своим жестом он вырвал красноватую аорту и синеватую полою вену, которые достигли предела своей эластичности.
