Сэм, чей стиль контрастировал с остальным, как черная точка на лице невесты, переоборудовал эту гостиную по своему вкусу. Африканские деревянные статуи стояли в каждом углу с копьями в руках, готовые к удару. С несоразмерно длинными и узловатыми ногами толщиной с палку лакрицы, они олицетворяли мутантов с круглыми животами, полными, как шары из жира. Все без исключения имели уродливые лица, а некоторые из них даже имели крючковатые, отвратительные носы, служивших третьей ногой убогим персонажам. Уоррен, окруженный этим племенем зомби, словно сошедшим с экрана фильма Уэса Крейвена, сразу почувствовал себя неловко.
Оба мужчины погрузились в старые кожаные кресла с массивными подлокотниками, которые датировались 50-ми годами. Сэм сразу же предложил ему стакан «Royal Rhum» крепостью 55 градусов. После краткого разговора о сельском хозяйстве он без промедления рассказал ему о своих бесчисленных подвигах, совершенных во время путешествий. Эти истории были настолько жестокими, что Уоррен не поверил своим ушам. - Больные, действительно больные, — подумал он. И все же Сэм рассказал ему только то, что можно было услышать.
По мере того как рассказы продолжались, Уоррен заметил, что в гостиной воцарилась необычная для этого времени суток темнота, а с потолка, казалось, исходила необычная прохлада. В то время как Сэм с энтузиазмом рассказывал ему мрачную историю, он закатывал глаза, испуганный этими отвратительными статуями, которые не переставали смотреть на него своим обожженным и ледяным взглядом. Он поднял голову, единственный способ убежать от этой неприятной компании, но кабан тоже бодрствовал и предупреждал его не шевелиться, выставляя напоказ свои два острых клыка. Охладевший, он изменил направление, но паук, застрявший в ушной раковине оленя, кусал его на расстоянии, в то же время вяжущий шелковый саркофаг для мумифицированного комара. Прикованный к своему месту приступом тревоги, он запаниковал, в то время как невозмутимый рассказчик без устали излагал анекдоты, которые будут преследовать вас в кошмарах до конца вашей жизни...
— Прости, Сэм, но мне нужно идти, — прервал он его голосом, в котором прозвучал страх. Время летит быстро, и Бет, наверное, уже ждет меня. Ты же знаешь, Том заболел...
— Без проблем! Пойдем со мной, я покажу тебе еще одну вещь!
Они пересекли двор и подошли к зданию, которое стояло перпендикулярно сараю. Лицо, согретое теплом живительного солнца, и тревога, развеянная жаркими лучами, наконец-то вернули Уоррену душевное равновесие. Они подошли к зданию из потрескавшегося кирпича без окон. Сэм толкнул массивную металлическую дверь, которая была заперта на ключ.
— Что это? Склад, свинарник? — спросил Уоррен, надеясь, что ему не придется заходить в это обветшалое помещение.
Сэму пришлось приложить обе руки, чтобы петли наконец повернулись. Неприятный скрип сопровождал пучок уставших фотонов, которые разбились о потрескавшуюся стену в глубине помещения. Разница в пять-шесть градусов с улицей сразу же охладила Уоррена.
— Черт возьми! Но это...
— Да, скотобойня... Старый боров сам занимался своим делом. Хорошо оборудовано, не так ли? Интересно, что бы я мог с этим сделать...
На самом деле он знал. Уоррен не ответил, у него перехватило горло. Он никогда не видел настоящей. Только краткие кадры по телевизору с ультрасовременными стерильными зданиями, спроектированными так, чтобы ограничить страдания животных. Но здесь Джек Потрошитель мог бы провести целые ночи в сладострастии, таская за волосы блондинок, которых он убивал бы ударами скальпеля. Уоррен вошел в прихожую ада, притянутый любопытством и, главное, подталкиваемый Сэмом, который закрыл дверь (долго скрипя) и включил тусклый свет. Восемь лампочек, покрытых грязью, свисающих с концов скрученных электрических кабелей, проецировали пурпурные и грязные тени на столько же металлических столов для вскрытия, безупречно выстроенных в ряд, как бараки евреев в лагере Биркенау. По обеим сторонам этой камеры пыток, на циклопическом бетоне, по пыльному полу тянулись две неглубокие и слегка наклонные канавы, которые заканчивались в канализационном люке, еще на десятую часть заполненном сероватой жидкостью, из которой поднимались пузырьки, которые даже не лопались. Увидев огромные латунные крюки, заостренные как зубы акулы, Уоррен понял, что они служили для слива сладкой крови забитых животных. На заднем плане, прибитые гвоздями и выставленные на обозрение как кухонная утварь — оловянные кастрюли Бет — всевозможные инструменты, украденные у самых известных серийных убийц, были в распоряжении для выполнения мрачной работы. Каждый нож служил для того, чтобы приласкать десятки, сотни невинных голов. Уоррен тщетно искал электроды, как объясняли СМИ. Здесь их не было. Он представил себе милых ягнят, розовых поросят и ржущих лошадей, которых силой заталкивают в зал, поднимают руки Дьявола, а затем вешают там, с полуразорванной спиной, еще живыми. Он представил себя на их месте. Он чувствовал, как изогнутый кончик стального кола проникает между его лопатками, а затем скользит по костям, как изношенная иглы на виниловой пластинке. Он вырывал волокна его спинных мышц, как будто чистил банан, но все оставалось на месте. Опоясанный черным фартуком, с руками в белых перчатках, без каких-либо угрызений совести, палач выбирал орудие в зависимости от своего настроения. Что будет сегодня? Топор? Нужно бить несколько раз, но это эффективно. Пила? Это дольше, шум неприятный, но страдания сильные.
Молоток? Удобно, если торопишься, но грязно, потому что кровь брызгает, если не рассчитать правильно. Нож? Слишком просто, довольно однообразно, но заставляет кричать. Затем мучитель возвращался с походкой оловянного солдатика, даже не скрывая лица, демонстрируя свои зубы, пожранные гнилью. Наконец он одним четким движением перерезал им горло, окутывая их стоны своим зловонным дыханием, тем же запахом, который царил в помещении и висел под потолком, опускаясь на пол волнами. Сколько душ животных блуждало в этом вероломном месте? Сотни, тысячи?
Уоррен не мог удержать свои детские страхи и повторяющиеся кошмары, которые вырывались из его подсознания, выбивая двери его разума своими ботинками со шпорами. Спящие долгие годы, они не упустили возможности прийти и отведать хорошего виски на окраине его мучимого разума. Страх перед крокодайлом с острыми клыками, красным плащом и острыми когтями, страх перед кровавой и чудовищной луной, которую он видел из окна своей комнаты почти каждую ночь. Его охватило отвращение, переплетенное с состраданием. Он бродил по середине камеры смертников, не замечая этого. Резкий поворот, чтобы сбежать из этого проклятого места.
Смятение, сомнения, ужас. В бегстве он ударился макушкой головы о выступающую доску, на которой лежали пустые банки, в которых, вероятно, когда-то были клубничные сердца и абрикосовые кишки. Когда банки разлетелись на куски, звук стекла о ледяной металл пощекотал его барабанные перепонки. Он добежал до выхода, чтобы выблевать свою горечь и остатки обеда. В ту же секунду он почувствовал раздражающий зуд в волосах, а затем и на затылке. Он энергично встряхнул головой, и крошечные черные тельца отлетели, как разбросанные хлопья, с удовольствием кружась на ветру. Он наклонился, чтобы рассмотреть шерстяные комочки, катившиеся по гравию, и с ужасом обнаружил, что его волосы засеяны галактикой микроскопических пауков.
— Черт, откуда это взялось? — зарычал он.
Он провел обеими руками по своим каштановым локонам, раздвинув пальцы, чтобы имитировать расческу для вшей, и в результате его движения с ним унесло целые грозди паутинных пауков.
— Чувак, у тебя в волосах гнездо пауков! — объявил Сэм, почти улыбаясь, развеселенный этой бурлескной сценой.
Гнездо размером не менее двадцати сантиметров тихо треснуло на его черепе, как яйцо-глазунья.
Мириады паучат теперь тысячами свободно носились по игровой площадке, которой было его тело, в неконтролируемой толпе. Оно было покрыто ими со всех сторон. Вокруг шеи, как ожерелье, на спине, даже в ушах и на краях ноздрей. Эти монстры вырывались из неиссякаемого резервуара, лишали его интимности, проникая в места, которые никто, кроме его жены, не имел возможности обнаружить. Он ревел, жестикулировал во все стороны, бил себя по груди, как Джонни Вайссмюллер, оглушал себя пощечинами и вырывал волосы пучками, чтобы избавиться от них как можно больше. И чем больше он царапался, тем больше они размножались, теперь уже чернея на его лице. Он имел несчастье открыть рот, и тогда организованная группа проникла на его язык и внутрь щек, продвигаясь все глубже, пытаясь подняться через носовые ходы.
