Она попробовала оживить в памяти свечение вожака. Надо же, она и впрямь не придавала значения тому факту, что ареол его внутренней силы постоянно менял оттенки. Например, в день из официального знакомства в столовой, когда он впервые представил её членам клуба, оно казалось желтоватым. А вот вчера на вечеринке он выглядел совсем иначе.

Сияние Лога — это не просто свет, а целая какофония ярости и силы, заключённая под кожей. Оно плясало, как пламя на ветру, только вместо ветра в нём бушевали эмоции самого вожака. Цвета менялись резче, чем поворот его байка на полной скорости: то алая ярость взрывается всполохами, то синий лёд сковывает пространство вокруг, то фиолетовый мрак предупреждает о надвигающейся буре. Когда он спокоен — а такое бывает редко — сияние тлело, как угли в костре, готовые вспыхнуть в любой момент. Но стоило ему разозлиться, как в тот день, когда Лиса явилась в клуб с завершенным нательным рисунком, и кожа начинает полыхать, словно кто-то вывернул яркость на максимум.

Огненные прожилки расползались по телу, будто трещины на старом асфальте, готовые поглотить всё вокруг. Это не просто красивое шоу — это отражение его души, закалённой в тюремных стенах. Каждый цвет — это история, каждая вспышка — шрам на сердце.

Янтарный свет — предупреждение перед ударом, зелёный — редкий проблеск человечности, который он старался скрыть. В этом сиянии есть что-то первобытное, дикое. Оно не подчиняется правилам, как и сам Лог. Иногда кажется, что свет пытается вырваться наружу, разорвать кожу, чтобы освободиться от той тьмы, что жила внутри. И каждый, кто видел это зрелище, понимал: перед ним не человек — стихия, которую лучше не провоцировать.

— Мы ищем кого-то похожего? — уточнила Алина. — Визуально, я имею в виду.

— Да, — отстранённо согласился Демон. — Либо изменчивые цвета, либо очень медленная пульсация света.

— Меня только один момент настораживает, почему его видели здесь? Если он не студент этого универа, тогда...

Лиса приложила ребро ладони ко лбу, закрываясь от слепящего солнца, и присмотрелась к другой стороне улицы. Напротив, через дорогу, находилась гимназия с математическим уклоном. Три её этажа, словно три ступени к успеху, устремлены в небо. Высокий забор вокруг по периметру, и подземный переход, ведущий к центральному входу, сами собой подсказали ответ.

— Саш, он не студентками интересуется, а школьницами! — запальчиво воскликнула Алина. — Глянь туда!

Она махнула рукой в сторону школы и первой бросилась к спуску в тоннель, пролегающий под землёй. Подобное толкование само просилось на язык. Они уже знали, что жертва как-то связана с несовершеннолетними, а где могут находиться охотничьи угодья негодяя, если не поблизости от школы, коли уж ему интересны маленькие девочки.

Они вновь принялись ходить кругами, теперь уже сталкиваясь с детьми разных возрастов. Взрослые попадались крайне редко, и ко всякому мужчине, хоть отдалённо попадающему под словесный портрет Кисы, Алина присматривалась с особым тщанием.

Около трёх часов дня они заглянули в соседний магазин, взяли по чашке кофе из автомата и вернулись к своему занятию.

— Почему ты вызвался на это дело? — решилась спросить Лиса. — Это ведь слишком личное для тебя... Я имею в виду насилие и всё такое.

— А разве Антон не был для тебя «личным», как ты выразилась? — как всегда ушёл от ответа Демон.

— Был, — нехотя признала она.

— Пояснишь?

— Я выросла в такой семье, — почти беспечно начала рассказ Алина, стараясь держать эмоции в узде. — Родители рано поженились, маме было семнадцать, когда родилась я. Отец был немногим старше, к моменту моего рождения ему едва исполнилось восемнадцать.

Дальше их отношения катились с горы, как снежный ком, обрастая ненавистью и взаимными упрёками. Появление детей в юном возрасте — серьёзное испытание, не каждый выдерживает его с честью. Думаю, личная неудовлетворенность озлобила отца. И ему определенно был противопоказан алкоголь. В состоянии опьянения он становился... неуправляемым. Колотил маму. Мне тоже иногда доставалось.

— Где он сейчас?

— Умер от сердечного приступа. Месяц не дожил до сорока пяти.

Саша не выразил слов соболезнования и никак не отреагировал на услышанное. Алина уже пожалела, что завела этот разговор, как вдруг он сказал:

— Я никогда прежде не соглашался на тех, кого подозревали в изнасиловании. А тут вдруг показалось, что ты сумеешь удержать меня от ошибок.

Лиса сглотнула тугой ком эмоций. В один момент ей захотелось расплакаться и засмеяться.

— Ошибок в плане?..

— Не дай мне разорвать его голыми руками, — внёс ясность Саша. — Иначе придётся избавляться от трупа.

Она встала посреди тротуара, как вкопанная. Демон подумал, что она увидела искомого паренька, и остановился рядом, огляделся по сторонам.

Лиса привстала на носочки и осторожно коснулась ладонью его щёки, привела по жёсткой щетине. С языка готово было сорваться неуместное признание о том, как ей жаль, что всё в его жизни пошло наперекосяк, что тот озорной парнишка, которым она видела его в воспоминаниях, всё ещё живёт где-то глубоко внутри.

Саша схватил её руку и прижал к груди, больно сдавив запястье.

— Я его вижу, — прошипел он, почти не разжимая губ. — Стоит прямо у калитки, словно поджидает кого-то. Я тебя сейчас разверну, сама всё увидишь.

С этими словами он склонился к её лицу и впился в её губы жадным поцелуем. Алина в удивлении открыла рот, позволяя его губам с горьким вкусом кофе много вольности. Он сложил ладони на её пояснице, притянул ближе и медленно скользнул языком по её дёснам, вызывая острый приступ головокружения.

Как и обещал, он приподнял Алину над землёй, затем немного покружил, всё углубляя поцелуй, воспламеняя каждую клеточку в глупом отзывчивом теле, и поставил обратно на землю. Губы Демона сместились к щеке.

— Медленно чуть приоткрой глаза и посмотри, — шепнул он и с небывалой нежностью, какую вообще от него не ожидаешь, прошёлся губами вдоль лица от уголка губ к мочке уха.

Алина буквально заставила себя игнорировать происходящее и слабо приоткрыла веки.

У распахнутой настежь калитки, ведущей в глубину школьного двора, прохаживался незнакомец. На вид ему было лет двадцать с небольшим — коренастый молодой человек, словно отлитый из тёмного металла. Тёплая куртка неопределённого синего оттенка и мятые брюки придавали его облику что-то тревожно-неприкаянное. Лицо его, округлое и невыразительное, хранило следы бессонных ночей. Между густых, сросшихся на переносице бровей залегла глубокая складка, выдавая внутреннюю борьбу и тревогу.

Карие глаза, маленькие и бегающие, словно искали пути к отступлению, а в их глубине таилась какая-то мрачная тайна. Прямой нос с лёгкой горбинкой и крупный рот с тонкими губами, где верхняя заметно уступала нижней в полноте, придавали лицу выражение одновременно жалкое и настороженное.

Волосы, тёмные и редкие, падали на лоб неаккуратной чёлкой, будто их не касалась расчёска уже несколько дней. На висках проглядывали залысины, а под глазами залегли тёмные круги, похожие на синяки. На левой щеке багровел свежий шрам — словно кто-то провёл по коже острым ножом.

На правом запястье виднелась размытая татуировка, смысл которой оставался загадкой. Его фигура, приземистая и ширококостная, казалась напряжённой, словно натянутая струна. Сутулые плечи и неуверенная, шаркающая походка выдавали в нём человека, привыкшего прятаться и таиться.

Нервные, резкие жесты указывали на внутреннее беспокойство, а мимика, напряжённая и неестественная, то и дело озарялась вымученной, неискренней улыбкой. В руках он держал старую спортивную сумку, а на шее был повязан потрёпанный шарф, словно позабытый с прошлой осени.

Грязные кроссовки и мятые брюки говорили о его небрежности и безразличии к собственному виду. Потрёпанная одежда словно кричала о бесцельно прожитых днях и ночах, проведённых в сомнительных местах. Из-под куртки виднелся мятый воротник рубашки, давно потерявшей белизну.