И десятки голосов ответили:　

— Смерть фашистам!　

Похоронили Сергея на высоком месте в глухой боровине[3]. Могилу замаскировали. Салюта не давали, чтобы враги не нашли могилу — каратели были где-то рядом — и не надругались бы над телом Сергея. Сразу после похорон перед строем я объявил, что командиром отряда имени Сергея впредь будет его боевой друг Степан Харлампиевич Корякин, и спросил бойцов, хотят ли они выполнить желание Сергея и объединиться с отрядом белорусских партизан Дубняка. В ответ прозвучало:　

— Согласны!　

— Идем к Дубняку!

В сторону Вильнюса прогрохотал грузо-пассажирский эшелон. Когда его последний вагон с пулеметной вышкой на крыше скрылся за поворотом, с земли поднялся человек. Был он высок ростом, худощав, молод. Поднялся, но вскрикнул от боли. Прыжок из оконца товарняка в темень душной июльской ночи не прошел бесследно — на ногу не ступить. И все же человек пошел. Опираясь на палку, он проковылял до кустарника. Ему повезло: попалась тропинка, которая вскоре нырнула в хмурый овраг.　

Человек выпрыгнул на полном ходу из поезда не потому, что не мог дождаться очередной станции. Была трагическая необходимость. Конечной остановкой для «пассажиров» товарных вагонов был фашистский концлагерь. Поезд вез туда несколько сот военнопленных. Их ожидали кого смерть, кого каторжные работы в рудниках. А смельчак, совершивший побег со смертельным риском, хотел жить и бороться. Звали его Петр Машеров.　

До спасительного прыжка был четырехдневный плен. Небольшая безоружная группа бойцов истребительного отряда белорусского местечка Россоны, пытаясь выйти за линию фронта, не смогла незаметно пересечь Ленинградское шоссе между Невелем и Пустошкой. На защитного цвета гимнастерке Машерова схватившие его фашисты увидели пуговицы со звездочками. «Комиссар», — определил один из гитлеровцев. Машеров был брошен за колючую проволоку на пустыре в Пустошке. На третьи сутки колонну военнопленных погнали в Себеж. По дороге ослабевших от голода и ран фашисты пристрелили, а остальных погрузили в эшелон. Набили товарные вагоны людьми до отказа: не то что сесть, повернуться нельзя.　

Неделю пробирался беглец до родных краев. Укрывали его и несжатая рожь, и разлапистые ели-великаны. 5 августа Машеров вышел к Россонам. Здесь жила мать. Здесь была школа, где он преподавал физику. В родном краю он и начал кирпич за кирпичиком, звено за звеном создавать антифашистское подполье. Его нити протянулись от Россон к Альбрехтову, к Клястицам, Соколищам, Миловидову.　

П. А. Галанова (Машерова)

П. М. Машеров

Зашумели весенние ручьи — вокруг Россон, на дорогах к Полоцку загремели взрывы и выстрелы. То начал боевые действия партизанский отряд Дубняка — под этим именем знали Машерова руководители подпольных групп.　

Поначалу, как и в нашем отряде, партизан было немного — 19 бойцов. Отряд быстро рос, и к маю 1942 года на его боевом счету значилось несколько удачных засад и других боевых дел. Во время боя 2 мая Машеров был ранен в ногу.　

Все это я узнал из рассказов боевых товарищей Дубняка, частично и от него самого, уже после объединения наших отрядов. А произошло оно в деревне Мыленки Себежского района. Ему предшествовала короткая встреча Машерова и его заместителя Сергея Петровского со мной. Встречу организовал бывший военнопленный врач Глазман, перешедший в отряд из Клястицкого гарнизона «казаков».　

Машеров и Петровский, оба высокие, стройные, хорошо одетые, встретили меня приветливо в крайней от озера хате.　

— Мы, кажется, коллеги, товарищ Мелихов, точнее товарищи по оружию, — сказал, протягивая мне руку, Петровский.　

— По-моему, коллеги и по довоенной жизни, — улыбнулся Машеров. — Я и Сергей Брониславович — учителя по профессии. Вы, как мне рассказывали, тоже. Верно, товарищ Мелихов?　

— Верно, товарищ Дубняк, только не Мелихов, а башкир Разитдин Инсафутдинов, — ответил я.　

— Прекрасно, товарищ Инсафутдинов. Только не товарищ Дубняк, а Петр Машеров.　

Все рассмеялись. Завязалась беседа. Я рассказал о гибели Сергея Моисеенко, коротко о создании отряда, его вооружении. То же сделал и Петровский. Петр Миронович говорил мало, но очень внимательно следил за нашими вопросами и ответами друг другу.　

Контакт был установлен. Мы с аппетитом съели белорусскую солянку, приготовленную хозяйкой хаты, и отдали распоряжение связным о следовании отрядов в Мыленки. Машеров сильно прихрамывал. Петровский рассказал мне о доблестном поступке его ученицы Ядвиги Масальской. Девушка укрыла раненого Дубняка в своем домике, лечила его. Однажды к Яде пожаловали «ухажеры» — немец и поляк. Оба фашисты. Девушка отлично сыграла роль «веселой фрейлейн» — пустой хохотушки. Машеров был в эти напряженные минуты рядом — лежал за домотканой занавеской[4].　

К вечеру 19 мая отряд Дубняка на десяти лодках переправился через Мыленское озеро. Отряд имени Сергея Моисеенко, за исключением четвертого взвода, оставленного для прикрытия дорог со стороны Долосцов и Идрицы, прибыл к месту сбора на подводах и в пешем строю. Белорусские партизаны были вооружены лучше нас. У них имелось несколько пулеметов. Зато с боеприпасами у нас дело обстояло лучше.　

Мы с командиром решили сразу выручить наших новых товарищей. У нас было спрятано в лесу несколько ящиков патронов. Утром следующего дня я послал Степана Киселева с двадцатью бойцами за ними. Возвращаясь обратно, Киселев обнаружил у реки строительный взвод гитлеровцев. Они возводили мост, взамен уничтоженного нами в апреле. На берегу реки были установлены два пулемета и миномет. Упустить такой случай Степан не мог. Как только солдаты начали работу, ударили партизанские винтовки. Фашисты вскоре пришли в себя и открыли беспорядочную стрельбу из пулеметов. Наши бойцы отступили к броду, без потерь форсировали реку и продолжали путь. Солдаты, подобрав убитых, ушли в гарнизон.　

В тот же день мы провели совещание командного состава двух отрядов. Пригласили на него всех кадровых командиров из числа бывших военнопленных, независимо от того, что часть из них была пока еще в отрядах на правах рядовых. Первым на совещании выступил партизан Иван Иванович Усков, имевший в армии звание старшего политрука. На первый взгляд, все было правильно. Ускову, старшему по званию и годами, и карты, как говорится, в руки. Однако было здесь и «но». И немаловажное. В отряде Усков был считанные дни, обстоятельств пленения его никто не знал, «обкатки» партизанской еще не прошел. А вот сговориться кое с кем из новичков-партизан, бывших военнослужащих, он сумел.　

Хорошая, горячая речь Петровского о возможностях расширения партизанской войны в нашей округе потонула в почти единодушном хоре голосов товарищей Ускова о необходимости объединенным отрядом двинуться к линии фронта, дабы присоединиться к нашим войскам. Мое резкое возражение против такой постановки вопроса несколько остудило горячие головы. Все же я говорил от имени военнослужащих, уже познавших «соль» партизанской жизни.　

— Что скажут про нас местные жители, поверившие нам, если мы уйдем отсюда? — спрашивал я. — А разве партия не призвала советских патриотов вести партизанскую войну на оккупированной врагом территории? Или, быть может, товарищ Усков, — добавил я довольно зло, — имеет особые указания?　

Выступление Машерова в какой-то мере разрядило обстановку. Петр Миронович в спокойных тонах сказал примерно следующее: хорошо воевать в рядах армии, но не менее важны партизанские действия в тылу врага; объединение отрядов требует в первую очередь создания боевого коллектива, и главное звено здесь дисциплина, никакой партизанской вольницы. Это — основная задача с первых дней жизни объединенного отряда.