Надежда Федорова　

В первые недели оккупации на глазах жителей Нищи Федорова совершила то, что иначе, как подвигом не назовешь. Днем Надя пришла в опустевшую школу и вынесла из библиотеки книги Владимира Ильича Ленина. Один из фашистских холуев — появилась в поселке уже и такая нечисть — подбежал к девушке и приказал бросить в канаву драгоценную ношу.　

— И не подумаю, — спокойно ответила Федорова.　

— Пойду доложу гер коменданту, он тебе быстро собачий поводок определит на удавку, — пригрозил предатель.　

Надя обернулась и насмешливо ответила:

— Ну что ж, беги к своему геру. А я ему скажу, чтоспрятать книги меня подбила ваша светлость. Глядишь, нависелице вместе болтаться будем.　

Доносчик, икнув, отстал от Федоровой. Кто-то крестьян, стоявших у дороги, восторженно воскликнул　

— Ой и молодец девка!　

Страшна, опасна лихая беда. Но не менее опасен страх, порождаемый ею. Комсомольский вожак Нищанской школы понимала, сколь важно преодолеть его. И здесь самым убедительным мог быть только личный пример. Этим и руководствовалась Федорова на протяжении всей своей короткой жизни. Не изменила она этому принципу и тогда, когда попала в руки врага. Но об этом позже.　

Валя Дождева росла в деревне Улитино в семье участника гражданской войны, коммуниста. Училась отлично. Увлекалась литературой. Помнится, весь наш отряд слушал, как Валентина прекрасно, прямо артистически, наизусть читала пушкинских «Цыган». В семье Дождевых незадолго до войны случилось горе. По клеветническому навету Дмитрий Иванович был арестован; позже, еще при жизни, его реабилитировали. Валя не поставила арест отца в вину Советской власти и на защиту ее встала незамедлительно, как только прозвучал сигнал тревоги.　

Начало нашей дружбы с нищанскими подпольщиками относится к первым числам ноября, когда в Богомолове неожиданно появился сын Марии Николаевны Моисеенко — Сергей. Первое знакомство с ним было кратковременным. В избе Мелиховых, куда пришел он на другой день, были посторонние. Наш разговор ограничился двумя-тремя фразами.　

— Где служить довелось? — спросил я.　

— В артполку. Под Кишиневом начал воевать. Был в плену несколько дней. Бежал, — ответил он и пристально посмотрел на меня.　

С. Б. Моисеенко　

В. Д. Дождева (Серкова)

Вскоре после его ухода ко мне зашла Женя Мелихова, горячо говорила:　

— Александр Иванович (Разитдином меня мои новые друзья старались не называть), Сергея Моисеенко я хорошо знаю. Ручаюсь за него. Я ему и про вас, и про наши пока еще малые дела рассказала. Сергей смелый, находчивый, до службы в армии в наших краях самым авторитетным парнем был. Вот посмотрите, он минуты без дела сидеть не будет. И завтра придет к вам.　

— Хорошо, Женя, буду ждать.　

Моя хозяйка — бабушка Хаврония — еще спала, когда ранним утром 4 ноября раздался негромкий стук в дверь. Я открыл. Моисеенко, запорошенный снегом, с доброй улыбкой на лице, переступил порог. И сразу, не сказав даже «здравствуйте», спросил:

— Саша, тебе Женя что-либо говорила?　

— Да, — ответил я.　

Мы обнялись. Сергей горячо зашептал:　

— Мы еще повоюем, друг. Создадим партизанский отряд, а потом к своим частям присоединимся.　

В комнату вошла хозяйка со словами:　

— Слышу, пришоу кто-то. Подумала: як недобрый человек? А это Серега пришоу.　

— Я, бабушка Хаврония. Доброго здравия вам, — поклонился старухе Сергей.　

Вскоре на столе дымилась картошка. Во время завтрака Моисеенко предложил:　

— Поедем, Саша, в лес. Дровец заготовим твоей хозяйке и поговорим. На дворе хорошо: зима, первый снег — совсем по Пушкину.　

— А в лесу на неведомых дорожках следы невиданных зверей, — поддержал я стихами разговор.　

— Зверей… — задумчиво повторил Сергей и, помрачнев, добавил: — Повидал вчера не в лесу, а в просторной избе зверюгу, — Зуй собрание проводил в нашей деревне. Плеткой махал, грозился вытрясти из крестьянских душ все советское. Как попка твердил: «Какая власть — такая масть». В общем, смердил подлостью из всех пор.　

— Наслышаны и мы про этого предателя, — отозвался я.　

Лес встретил нас тишиной. Под порывами легкого ветра певуче покачивались сосны. Небо чистое, не зимнее. Хорошо работалось. Поговорили мы о многом. Больше не о войне, не о сегодняшнем дне. Вдруг Сергей неожиданно спросил:　

— Ты ведь учитель, Саша? Историю знаешь, конечно, лучше меня. Скажи: правда, что твои соплеменники помогали Пугачеву?　

— Правда, — ответил я и не без гордости добавил, что ближайшим и верным помощником у Пугачева был башкир Салават Юлаев.　

— Слышал про него, но не знал, что он твой земляк. А судьба его?　

— По цареву указу получил 175 ударов кнутом, вырвали ноздри, заклеймили каленым железом. Умер в тюрьме, только не знаю в какой.　

Еще неожиданный вопрос:　

— Уфа ваша — древний, красивый город?　

— И древний. Как крепость известна с 1574 года. И красивый. Много зелени, воды. Стоит при впадении речки Сутолоки в реку Белую.　

— Как и мой Ленинград, — отозвался Моисеенко.　

— Почему твой?　

— Родился я на берегах Невы в дни свержения самодержавия, — Сергей бросил топор, снял варежки и начал загибать пальцы на левой руке. — Учился в Ленинграде при рабфаке в тридцатом году. Работал немного автослесарем. Разве мало? Слов нет, много хороших городов на нашей земле, но Ленинград неповторим. А люди, Саша, все кремневой породы. Пока пробирался сюда, сколько раз слышал: «Фашист на берегах Невы. Черт ее знает, эту военную судьбину, может и доберутся гитлеровцы до Невы, но в город не вступят. Не бывать этому!»　

Я невольно залюбовался своим новым товарищем. Было в его ладной, крепкой фигуре, в красивом раскрасневшемся лице что-то от сказочно-богатырского, а горячая речь полнилась чертами русского характера — верой, надеждой, любовью.　

На лес уже опускался вечер, когда мы вернулись в деревню. Вскоре пришли Кичасовы и Корякин. Я познакомил их с Моисеенко. В общих чертах договорились о создании партизанского отряда. Сергей пообещал в ближайшее воскресенье побывать на Осынщине, связать нас со своими довоенными знакомыми в Нище.　

Ребята ушли. Наступила ночь. Первая приятная для меня ночь со дня выгрузки нашего полка в прифронтовой зоне. Я не сразу уснул, но спал крепко, без тревожных раздумий и кошмарных сновидений. Желаемое свершилось: создано ядро партизанского отряда, есть энергичный, смелый, идейно убежденный командир. Что им станет старый комсомолец сержант Сергей Моисеенко, я не сомневался.

Сергей вернулся из Осынщины на третьи сутки. Вернулся довольный. Поначалу он там откровенно переговорил с Надей Федоровой и Ирой Комаровой, а на другой день — с целой группой нищанских старшеклассников.　

— Ребята смелые, — рассказывал мне Сергей. — Среди них один шустрый ленинградский паренек — Павлик Суворов. Жил на Моховой, есть такая улица в Ленинграде, вблизи цирка. Окончил девять классов. Приехал к родным на каникулы. Да и застрял. С Николаем Бабановым они номер откололи — любо-дорого смотреть. Нашлись в Улитине два дерьмовых мужика. Спровоцировали они кое-кого в пьяном угаре растаскивать колхозное имущество. Только к сараям подступились — пули свистеть начали. То Николай с Павлом из-за укрытия пальбу открыли. Пьянчужки, конечно, деру дали, а с одним даже медвежья болезнь приключилась.　

Моисеенко был моложе меня и Корякина, но его умению расположить к себе собеседника можно было позавидовать. Он еще в годы отрочества отличался добротой к младшим и к старшим. Его сестра Екатерина Борисовна Ананьева в одном из первых послевоенных писем ко мне рассказывала: