Гитлеровцы появились в Богомолове раньше, чем в Малееве и Предкове. Вошли в деревню с портретом Ворошилова на шесте. Тыкая в него, кричали:　

— Капут большевик!　

— Рус капут!　

Гоготала пьяная солдатня. В оцепенении стояли согнанные на улицу женщины и дети. А фашисты все шли и шли. Громыхали танки, тарахтели мотоциклы. Всхлипывая, кто-то сказал в толпе:　

— Силища-то какая. Где выстоять нашим…　

И тогда раздался громкий голос Моисеенко:　

— Бабы! Да вы что расхныкались? Неужто думаете, что чужаки здесь царствовать будут? Не верьте! Вы же меня знаете, разве я врала вам когда-нибудь? Не будут!　

Степан Корякин рассказывал мне о том, что почти каждый день кто-либо из деревенских женщин заходил в избу Моисеенко посоветоваться, поделиться радостной весточкой, найти утешение в горе. Когда женщины приносили фашистские листовки на русском языке, Мария Николаевна едко их высмеивала.　

— Моя хозяйка агитатор, что надо, — говорил Степан. — Такого у нас во всем полку не сыщешь.　

При встрече со мной Моисеенко с болью вспоминала сыновей Александра и Сергея. Оба находились на фронте. Вестей от них не было. О Сергее Мария Николаевна знала, что он артиллерист, служил где-то в Молдавии, у границы, — из части ей пришло несколько писем от командования с благодарностью за воспитание сына.　

Отгорели жаркие августовские дни. Наступила осень. Край наш полнился зловещими слухами: пал Ленинград, гитлеровцы у Москвы. Оккупанты начали насаждать так называемый «новый порядок». Суть его сводилась к организованному грабежу через учрежденные волостные управления, к подавлению любой попытки сопротивления оккупационным властям. В Себеже появилось отделение тайной полевой полиции ГФП, а в Идрице — гестапо. Агенты ГФП вылавливали оставшихся на оккупированной территории коммунистов, советских активистов, командиров Красной Армии. Делали это с помощью своих ставленников. Их вербовали среди разного уголовного сброда, затаившихся белогвардейцев. Появился и в Долосцах «представитель новой власти», как он именовал себя, — некто Орлов, по прозвищу Зуй.　

С помощью Мелиховых и Власова мы продолжали расширять круг верных людей. В Долосцах ими были Терентий Максимович Пузыня, его брат Иван и сестра Евдокия, учитель-комсомолец Илья Михайлов. Они настолько открыто выражали свою ненависть к оккупантам, что я вынужден был повторить Михайлову слова Власова:　

— Благоразумие не робость. При народе не всегда можно волка называть волком. Не следует на рожон лезть.　

Для конспирации я стал встречаться с Ильей в лесу во время поездок за дровами. Вскоре он познакомил меня с Евгением Ильющенковым из деревни Жоглино. У Жени было оружие — пистолет ТТ и 150 патронов к нему. Через Михайлова потянулась ниточка нашей связи в Юховичи. Там, оказывается, уже сколачивалась группа юных подпольщиков во главе с Игнатовичем. Я встретился с ним в лесу между Долосцами и Юховичами. Договорились продолжать сбор оружия и пока главной задачей считать разоблачение фашистской лжи о разгроме Красной Армии. В этом нам неоценимую помощь оказывали советские листовки, которые нет-нет да и сбрасывали над себежской землей краснозвездные самолеты.　

Вместе с Николаем Кичасовым мы предприняли попытку разведать обстановку в Идрице: поехали вместе с обозом льна, который хозкомендатура оккупантов приказала доставить в поселок. Районный центр Идрица был небольшим, но являлся крупным железнодорожным узлом. Здесь пересекались две магистрали: Москва — Рига и Ленинград — Мариуполь. Идрица стала одним из объектов, который бомбила фашистская авиация в первые дни войны. И хотя ленинградская дорога была почти выведена из строя нашими отступавшими войсками, гитлеровцы держали в Идрице большой гарнизон. Впоследствии поселок и станция, летом 1944 года, стали местом ожесточенных боев. А в конце войны советская дивизия, получившая наименование Идрицкой, одной из первых ворвалась в Берлин, штурмовала рейхстаг.　

Тогда наша поездка, кроме волнений и тревог, ничего не дала, и нас за нее резонно отчитал Власов:　

— Ишь, какие разведчики выискались, — говорил сердито Андрей Лукич. — Ну, а як бы нарвались вы на гестаповцев? Они ж не идиоты — распознали бы, что вы за люди. Про вас и так уж наводил справки Зуй.　

Чем больше в те лето и осень первого года войны я узнавал местных жителей, тем сильнее становилось чувство глубокого уважения к ним. Абсолютное большинство из них не признавало принципа — «выжить любой ценой». Они не шли на сделку с совестью, когда предстоял выбор: клони голову, покорись — и ты получишь право на существование, иначе смерть. Выбирали последнее. Власовы, Мелиховы, Моисеенко и многие другие крестьянские семьи были настоящими советскими патриотами, и к ним, не менее, чем к партизанам, относится характеристика: люди с чистой совестью.

Поселок Нища и река того же наименования прочно вошли в летопись борьбы белорусских и калининских партизан. На берегах Нищи народные мстители не раз отбивались от карателей, а в прибрежных деревнях находили и стол и дом, пополняли свои ряды.　

Поселок небольшой, — у нас в Башкирии есть деревни большие и по населению, и по количеству дворов, — располагался неподалеку от тех мест, где мы обосновались под видом родственников в крестьянских семьях. В Нище была средняя школа. Я не знал и не знаю, кто преподавал в ней, но и тогда, и теперь мог бы сказать учителям: «Гордитесь своими питомцами!» Старшеклассники Нищанской школы первыми показали пример того, что надлежит делать в тот трудный час, когда, по словам песни-гимна, «враг захочет нас сломить».　

По себежской и идрицкой земле еще катились бронетранспортеры и мотоциклы фронтовых частей вермахта, еще многие жители, оглушенные первыми расстрелами, виселицами, грабежами, не пришли в себя, когда девятиклассницы Ира Комарова и Надя Федорова взяли в руки пилу и пошли ночью пилить сваи моста, по которому шла на восток военная техника оккупантов. Ира, Надя, десятиклассница Валя Дождева создали осенью сорок первого года подпольную комсомольскую организацию. Позже они стали первыми девушками-партизанками на Осынщине. Мне довелось быть свидетелем их мужественного поведения в бою, бескорыстной дружбы в походах и на отдыхе. И о них особое слово.　

Ира Комарова родилась с деревне Полейковичи (Осынский сельсовет Себежского района), что в трех километрах от Нищи, в семье колхозников-льноводов. Когда началась война, ей шел семнадцатый год. Скромная, застенчивая школьница с косичками показала характер уже при первой встрече с фашистами. Ира с подругами стояла у клуба, а по улицам и по дворам носились гогочущие солдаты с кудахтавшими курами. Один из гитлеровцев, показывая руками, что кур надо ощипать, крикнул девушкам:　

— Ком арбайт!　

Школьницы застыли в молчании.　

— Ком арбайт! Шнель! Шнель! — заорал солдат и взмахнул автоматом.　

— Не пойду! — подчеркнуто громко ответила Ира, стоявшая ближе всех к фашисту.　

— Капут! — Гитлеровец бросил курицу и шагнул к Комаровой.　

Очевидно, трагически окончилась бы для Иры эта встреча, по неожиданно рядом на улице раздались выстрелы. Солдат бросился к машине.　

Надя Федорова из деревни Слобода была секретарем комсомольской организации школы. Отличница, выше среднего роста, стройная, с синими лучистыми глазами, по-детски пухленькими губами, Надя, как рассказывали ее подруги, в школьных постановках играла роли веселых девочек-проказниц. Но надо было видеть, как хмурились ее черные брови, когда сталкивалась она с несправедливостью, ложью. Соученики любили ее за прямоту и принципиальность суждений, за умение быть душой незатейливого школьного веселья. «Ненаглядной» называла Надю ее лучшая подруга Ира.　

И. Н. Комарова (Гвоздева)