Никогда не изгладится из памяти доброта и ласка жителей деревень, в которые мы заходили, услышав предварительно слова: «У нашей вески немцев нема». И чем лучше нас привечали, тем сильнее охватывало меня чувство виноватости. Поделился своими мыслями с товарищами. Кичасовы в один голос сказали:　

— И у нас на сердце муторно.　

— Пора оседать, — резюмировал Корякин. — Давайте вернемся в Предково и начнем сколачивать партизанскую группу.　

В деревне Предково мы были накануне. Деревня невелика — десяток домов, не больше. Осесть всей нашей четверке тут было трудно, но уж больно всем она приглянулась радушным приемом. Мне в особенности: подходишь к ней, будто к родному Яирыку, — издали видишь только крайние строения, те же соломенные крыши. Лес подступал к околицам Предкова — обстоятельство немаловажное.　

В деревне мы познакомились с молодой учительницей Евгенией Мелиховой. Перед войной она окончила педагогический техникум, жила у отца Михаила Акимовича. Девушка сразу открыто повела с нами разговор об оккупантах и огорошила вопросом:　

— Мальцы, а вы читали речь Сталина?　

— Приходилось слышать про нее, — ответил Корякин.　

— Так там прямо сказано: раз остался в тылу фашистов, становись партизаном.　

— Ну, не совсем так, Женя, — улыбнулся я. — Ведь нет партизан в вашем Предкове.　

— Будут! — отрезала Мелихова. — Да вы, мальцы, не верите мне, что ли? Як же так? Я комсомолка. Вот документ. — Девушка вынула из кофточки завернутый в чистую тряпицу комсомольский билет и протянула мне. — Он всегда со мной.　

— А может, следовало его припрятать? Мало ли до греха, — засомневался Корякин.　

И мы вернулись в Предково. Вернулись с твердым намерением быть до конца верными военной присяге, продолжать борьбу с ненавистным врагом в новых условиях и пока неведомыми для нас методами партизанской войны.　

Женя встретило нас радостно, пригласила:　

— Заходите до дому, мальцы. Хорошо, что вернулись.

Хата Мелиховых стала первым местом, где, по шутливому выражению Николая Кичасова, мы «бросили якорь». Молодая учительница, ее отец, мать — Екатерина Осиповна и младшй из Мелиховых, тоже Женя, были едины в стремлении помочь нам. На мой вопрос «Есть ли в ближайших деревнях коммунисты или представители Советской власти?» — Михаил Акимович ответил:　

— Отдохните трохи, а потом наведайтесь в Малеево к Андрею Лукичу Власову. Он голова нашего колхоза. Як скажет, так и поступайте. Лукич знает, что к чему в сегодняшней жизни.　

— А жить вам лучше врозь, мальцы, — подала совет Екатерина Осиповна. — За родственников сойдете. Народ не выдаст.　

— Мы до вас приведем надежных людей, — не терпелось Евгении высказать свои планы.　

— А я хоть сейчас готов воевать фашиста, — выпалил Женя.　

— Помолчи, малец, трохи, — обрезал паренька отец. — Воевать — не по садам шастать. Каждому овощу свое время. Придет и твое.　

Мы послушались Мелиховых и «расселились» по окрестным деревням: Степан Корякин стал жить в Богомолове, Борис Кичасов устроился в Малееве. Я и Николай Кичасов остались в Предкове. Меня решили выдать за родственника Мелиховых. Михаил Акимович сказал при этом:　

— Такое имя, как твое, малец, у нас не сыщешь. А як фашист заявится до деревни и интерес проявит, что за Разитдин здесь проживает? Говоришь ты по-русски хорошо. Вот и зовись Сашей.　

Так я превратился в Александра Ивановича Мелихова. Меня и сейчас многие друзья по партизанским тропам Сашей называют.　

Деревни Предково, Малеево, Богомолово, Ярыгово, Хоглино, Долосцы расположены близко друг от друга. Это был юг Себежского района Калининской, ныне Псковской, области. К мим примыкает белорусская земля. Не так далеко и до старой государственной границы с Латвией. Ближайшим значительным населенным пунктом было белорусское местечко Юховичи, а городом — Себеж.　

Фашисты густо поставили свои гарнизоны вдоль железной дороги Себеж — Новосокольники. Солдаты охранных войск и хозяйственных подразделений вермахта расползались в глубь Себежского и соседних с ним Идрицкого и Пустошкинского районов. В нашем южном углу они пока появлялись наездами: похватают кур и другую живность, пограбят хаты, вывесят приказы о выдаче коммунистов и красноармейцев германскому командованию и укатят в Идрицу или Себеж. Население в деревнях старалось продолжать жить по-старому, придерживаясь советских законов и порядков. Этому немало способствовало мужественное поведение оставшихся на оккупированной территории сельских активистов. Одним из них и был Андрей Лукич Власов.　

Я встретился с ним в конце дня на лугу неподалеку от Предкова. Власов с семнадцатилетним сыном Петром косили траву. Как сейчас вижу его открытое лицо с широким лбом, умные проницательные глаза. В движениях он был быстр, от всей его фигуры веяло чем-то раздольным, и я, поздоровавшись, невольно спросил:　

— А вы, Андрей Лукич, в прошлом не моряк?　

Власов добродушно рассмеялся.　

— Чутьем тебя, малец, бог не обидел. Был грех, служил в Кронштадте минером. А як гражданская началась, трохи повоевал. Беляков на бронепоезде громили.　

— Я к вам за советом, Андреи Лукич.　

— Он тебе одному нужен? — усмехнулся Власов.　

— Да нет. И товарищам.　

— Слыхал про вас. Ну, коли так, пошли до дому.　

Власов, как почти все жители Малеева и Предкова, говорил, мешая русские и белорусские слова. Вся его речь была мягкой, чувствовалось, что он желает нам добра. Не сразу наладился нужный разговор. Пока хозяйка дома — Пелагея Максимовна — готовила ужин, Андрей Лукич вспоминал о гражданской войне. Запомнились мне его гордые слова: «Кронштадт — это, малец, значит упорный, верный, беспощадный к вражине».　

— Ну, полно тебе, Лукич, вчерашним днем гостя потчевать, — прервала рассказ мужа Пелагея Максимовна. — Давайте поснедаем, а потом уж и говорите хоть до петухов.　

Проговорили мы тогда долго. Узнав, что я кандидат в члены ВКП(б), Власов доверительно сказал, что у него припрятано оружие и кое-какой боеприпас. Беседа наша окончательно развеяла мои сомнения по поводу того, что подумают о нас товарищи, которые пробились к своим за линию фронта.　

— Благоразумие не робость, — убеждал меня Андрей Лукич, а фашиста и здесь глушить надо. Як обживетесь трохи, с добрыми мальцами свяжитесь. Им ваш военный опыт сгодится. я своим бабам да мужикам-старикам так обстановку разъясняю: «Фашист сильнее сейчас оказался. Отступила наша армия, но вернется. Военные, что в окружение попали, — вы часто встречаете их, — скрозь израненные, а идут, своих ищут. Привечать их нужно, прятать. Они свое покажут». Вот и покажи, малец, что ты со своими товарищами стоишь. Главное — в кучу сбиваться надо. В кучу потому, что дождь и прута не повернет, а ручей полено уносит. — Лукич лукаво усмехнулся: — Насчет дождя и ручья это сам Александр Васильевич Суворов говаривал.　

П. А. Власов

М. Н. Моисеенко

Стояла глубокая ночь, когда мы с Петром Власовым отправились спать в сарай на сено. Петр минувшим летом окончил девятый класс. Был он ростом почти с отца, скромный, неразговорчивый. И все же мне в ту ночь удалось о многом его расспросить. Юноша и его младший брат шестиклассник Леня спрятали винтовку, собирали патроны. Петр помог отцу надежно укрыть «Поземельную книгу» и важные колхозные документы, с гордостью рассказывал он про то, как отец не разрешил резать колхозных свиней, а распределил их по красноармейским семьям.　

В один из августовских дней встретился я у Мелиховых с Марией Николаевной Моисеенко из деревни Богомолово. Добрые слова про нее говорили Женя и Степан Корякин, живший в семье Моисеенко. Замечательная женщина! Иных слов не подберешь. Судьба у нее была и трудная, и завидная. Жена питерского рабочего, она в голодном двадцатом году перебралась с пятью ребятишками и деревню. Думала, что на время, а осталась на полтора десятка лет. Научилась пахать, сеять. Первой в колхоз вступила. Всех детей на ноги поставила. Перед войной уехала и Ленинград. Каждое лето навещала Богомолово. Приехала и и сорок первом.