«…Приходилось в двадцатые годы жить по-всякому, подчас и впроголодь. Сережа был главным помощником матери. Возвращался из школы — бегал туда босиком даже по морозу, — и сразу за дела по хозяйству: пилить, колоть дрова, носить воду. И никогда не хныкал, никому не завидовал. И почти всегда пел. Пойдет ли в поле пасти корову, поедет ли в лес за дровами или уйдет с мамой на сенокос, — песня с ним неизменно.
Многие неграмотные женщины приходили к нам и просили, чтобы Сережа, именно он, написал бы от их имени письма мужьям или детям, находившимся в отъезде, где-то на заработках. Женщины диктовали, а Сережа сочинял письма по-своему. Когда потом прочитывал им эти письма, просительницы плакали».
Сергей был и главным автором листовки, которую мы после его возвращения из Осынщины решили сочинить. Жаль, не сохранился этот документ. Была приятна его оценка старшим Власовым. «Взрывной бумагой» назвал листовку Андрей Лукич. Мы переписали листовку в нескольких экземплярах и пустили ее по рукам в Предкове и Богомолове. Повезло нам тогда — на другой день Николай Кичасов нашел в поле листовку, сброшенную с советского самолета. В ней сообщалось о параде в Москве 7 ноября. Вот было радости! Заработала вовсю наша «рукописная типография». Десятки листовок вестниками правды полетели по крестьянским избам. То была первая крупная акция нашего еще официально не существующего партизанского отряда.
16 и 18 ноября 1941 года были проведены два нелегальных собрания, оформивших его организацию. Первое состоялось в Предкове, второе в бане деревни Слобода, где жила Надя Федорова. На первом присутствовали Моисеенко, Кичасовы, Корякин, Мелиховы, Петр Власов, Илья Михайлов и я. Разгфовор начал Сергей словами:
— Товарищи, мы собрались сегодня для того, чтобы договориться о совместной вооруженной борьбе с заклятым врагом — фашистами. Мы должны, мы обязаны стать партизанами…
О многом мы тогда переговорили, сидя в темной комнате у печурки, где весело потрескивали сухие дрова. Решили выкопать землянку в Богомоловском лесу, поручить Степану Корякину сделать несколько пар лыж, попытаться установить связь с патриотами в Себеже и Идрице через ребят, которые там учились, оружие хранить в Богомолове на чердаке бани Моисеенко. Командиром отряда я предложил выбрать Моисеенко. Как-то само собой получилось, что меня все посчитали комиссаром. Вечер давно уже перешел в ночь, когда Сергей запел:
— Дан приказ ему на запад…
У него был не сильный, но приятный голос. Все подхватили песню. А потом Женя Мелихова принесла гитару и под ее аккомпанемент спела песню «Вот мчится тройка почтовая…». Расходились возбужденные, радостные.
О собрании в Слободе в одном из своих писем ко мне вспоминает Ирина Николаевна Комарова (ныне Гвоздева), проживающая в послевоенные годы в Минске.
«…Темной морозной ночью, — пишет она, — с подружкой Леной Кондратьевой, крепко держась за руки, мы торопливо шагали по полю к бане. Возле нее что-то темнело. Оказывается, это Надя стояла на посту. «Быстрее, — сказала она, — собрание уже началось». Мы вошли и чуть не упали, наткнувшись на груду камней полуразвалившейся печки. Темная низенькая баня с белыми от инея стеклами освещалась «волчком» — небольшой коптилкой без стекла. Ребята расположились кто где мог.
Сергей сидел возле «волчка» на скамеечке, опершись руками о колени. Кудрявый чуб русых волос выбился из-под кепки, спадая на высокий лоб. Его серые, глубокие глаза горели каким-то внутренним огнем.
«Так вот, — говорил Сергей, — нас здесь девять человек. Все мы собрались мстить фашистам, готовые лишиться всего личного ради общего дела. Сегодня в последний раз каждый из нас должен окончательно и серьезно подумать о том, за какое дело он берется. Загляните в свои души. Может, там вы найдете раскаяние или трусость перед взятыми на себя задачами. Тогда заявите сейчас и больше не участвуйте в нашей работе. Завтра уже будет поздно».
Все молчали. Сергей испытующе обвел нас всех своим проницательным взглядом, но мы открыто смотрели ему прямо в глаза. Сердце у каждого горело готовностью не останавливаться ни перед какими трудностями. Сергей заговорил снова.
«С сегодняшнего дня, — сказал он, — мы должны взяться за непосредственное приготовление к открытой борьбе с оккупантами. Мы — боевая единица!»
Не дремали и враги. Тайная полевая полиция ГФП арестовала Андрея Лукича Власова. Ее следователи на допросах пытались выведать у него связь себежских коммунистов, возглавляемых чекистом Виноградовым и первым секретарем райкома партии Кривоносовым. Группа эта действовала в Себежском и Идрицком районах всю осень сорок первого года. Думается, что Андрей Лукич был связан с райкомовцами и далеко не все рассказал нам при первых встречах, что вполне объяснимо условиями жесткой конспирации.
Пелагее Максимовне удалось подкупить охранников в Себежской тюрьме. Ей разрешили повидать мужа. Был он весь синий от побоев, при прощании успел сказать: — Измордовали меня, но не сломили. Спасибо, жена, за все. Пусть сыновья помнят отца…
Через несколько дней Власова расстреляли.
9 декабря был арестован и доставлен в Себежскую комендатуру Моисеенко. Прямых улик против него у агентов ГФП не имелось. Он не отрицал свою принадлежность к армии, но утаил побег из плена. Упрямо твердил на допросах, что убедился в силе немецкой армии и пришел в Богомолово жить с матерью, помогать ей в хозяйстве, оружия у него нет. Это чей-то наговор. Так он мне рассказывал, вернувшись домой. Сильно избив нашего командира плетями и рукоятками револьверов, фашисты на седьмой день выпустили его из тюрьмы.
Декабрь в тех краях, как и в Белоруссии, зовут снежным. В сорок первом году он оправдывал свое название полностью. Но снег не помешал нам во время поездок в лес за дровами вырыть добротную землянку человек на пятнадцать. На высокой сосне оборудовали наблюдательный пункт. Степан Корякин выполнил поручение— сделал две пары лыж. К тому времени в деревнях все лыжи по приказу себежской комендатуры были изъяты. Место для базирования мы выбрали в трех километрах от ближайшего жилья.
Январь 1942 года начался студеными ночами, ясными днями. В один из них Корякии, Моисеенко и я проложили в лес первую партизанскую лыжню. Через сутки к нам присоединились Николай и Борис Кичасовы. Лес встретил нас настороженным спокойствием и морозом в тридцать градусов. Пригодилась нам тогда армейская закалка.
Поговорка гласит: «Первый блин комом». Так получилось и у нас с первым партизанским обедом. Снимая ведро с супом с таганка, Корякин обжег руку и опрокинул его содержимое на землю. Мы опешили от неожиданности, а Степан начал ругать и пинать ногой таганок так яростно, что вскоре землянка огласилась веселым смехом:
— Так его, так его, негодника! — подтрунивал Николай.
— С ведром не справился, а говорил, что на медведя хаживал, — вторил брату Борис.
Наша пятерка составила ядро небольшой дружной партизанской семьи. К нам присоединились Володя Силявский — восемнадцатилетний смелый парень из деревни Мошеное, его ровесник Илья Михайлов из Долосц, идрицкий комсомолец Степан Киселев, высокого роста весельчак, и другие ребята.
Делая первые партизанские шаги, мы учитывали, что у населения нет даже скудной правдивой информации о положении на фронте и в стране. Враг крушил и уничтожал все на своем пути, сеял душевное смятение на захваченной территории, вызывал к жизни предательство. И пусть немногие стали холуями оккупантов, но все же были такие, и с этим следовало считаться.
В первые месяцы оккупации фашисты нечасто отправляли своих фуражиров в глухие лесные места, представители комендатур и солдаты охранных войск бывали в них наездами. Это позволяло Зую и его помощникам Перцу Бирюкову, Варлашке Панкратьеву, которого, несмотря на прожитые полсотни лет, никто не называл и раньше по имени-отчеству, показывать себя властью больше, чем они на самом деле были.
