Совещание утвердило командиром отряда Степана Корякина, комиссаром Ивана Ускова, начальником штаба капитана Хардина. Я стал помощником комиссара, Машеров заместителем его по комсомолу. Петровский возглавил разведку. Скомплектовали восемь боевых взводов и один хозяйственный.　

Плохо спалось мне в ночь после неоправданно горячих споров на совещании. В голове все время мельтешило: «Что-то не так. В чем-то мы ошиблись…» Были и другие мысли. Трудно сейчас, зная, каких высот в нашей стране достиг в послевоенные годы легендарный Дубняк — Петр Миронович Машеров, писать о том, как изумило и обрадовало меня в те майские дни его поведение, но не писать тоже не могу. Дубняк по праву должен был возглавить наш объединенный отряд, но он посчитал необходимым, чтобы его командиром был боевой друг Сергея Моисеенко. Ему принадлежало и предложение именовать объединенные партизанские силы отрядом имени Сергея. Позже, чем больше я узнавал этого скромного, обаятельного человека, тем сильнее убеждался в его мужестве.　

Отряд после объединения расположился лагерем в лесу невдалеке от деревни Мыленки. Не успели наши хозяйственники угостить бойцов обедом, как разведчики доложили: гитлеровцы в Мыленках. Как выяснилось позже, это были каратели, ищущие «сергеевских ребят». О том, что нас стало вдвое больше, они не знали.　

— В ружье! — прозвучала команда Хардина.　

Через полчаса Степан Корякин вел около двухсот партизан к Мыленкам. Незаметно выйдя на опушку леса со стороны Белоруссии, мы увидели, что несколько десятков солдат заняты оборудованием позиции для миномета и пулеметных гнезд, а другие около речки приготовились расстрелять какого-то парня.　

— Огонь! — незамедлительно скомандовал Корякин.　

Стреляли бойцы по-снайперски. Всех гитлеровцев, что были у речки, скосили наши пули. Заговорили вслед за тем и пять наших пулеметов. Враг ответил сильным автоматным огнем. Но тут на позиции фашистских минометчиков произошел сильный взрыв. Противник дрогнул и начал отходить, унося с собой тяжелораненых, в их числе и своего командира.　

— Ну вот и начали счет мести за Сергея, — взволнованно сказал мне после боя Корякин.　

— Хорошо бы, чтобы ты, Степан, мне такие слова говорил почаще, — ответил я.　

В бою за Мыленки мы не потеряли ни одного человека. А нашего полку прибыло. Партизаном стал Сергей Калинкин, спасенный нами от верной смерти.　

Больше в мае боевых столкновений с гитлеровцами у нас не было. Отряд обживался в районе. Мы очищали окрестные села и деревни от ставленников оккупационных властей, вели непрерывную разведку на белорусской земле — Россоны — Клястицы и на себежской — Долосцы — Предково, создавали продовольственную базу. В один из последних майских дней я получил ответ на свои ночные раздумья после командирского совещания. Усков и его шесть единомышленников тайно покинули отряд. Пришли к нам без оружия — ушли хорошо вооруженными. У одного из беглецов находилась и наша небольшая касса.　

— Видимо, каждый петух дерется как хочет, — сказал Петровский, узнав об исчезновении Ускова.　

Корякии выразился определеннее:　

— В грязь упадешь — синяков не набьешь.　

— Следует, Степан, поискать их, — предложил я Корякину.　

На поиски послали взвод. Беглецы как в воду канули.　

Пришла в отряд и горестная весть. Мы узнали о гибели Нади Федоровой. При отходе после налета на Жоглино она отбилась от своих. Каратели преследовали ее, но Надя забралась в труднопроходимое болото. Вода по колено. Преследователи не решились туда ступить. Ночью Надя выбралась из своего укрытия, стала искать нас. И тут ее настигла беда — начался приступ аппендицита. Преодолевая боль, девушка доползла до родной деревни. Матери дома не было, а рысьи глаза фашистского прихвостня заметили партизанку.　

Рассказала все это нашим разведчикам женщина — соседка Федоровой. Она видела, как ворвались в дом фашисты и выволокли оттуда полуживую Надю. В деревне Бояриново ее расстреляли. Рассказывали, что она перед расстрелом крикнула палачам: «Нас много, всех не перестреляете!»　

Назначение Бориса Кичасова командиром хозяйственного взвода оказалось на редкость удачным. В конце мая мы довольно основательно запаслись зерном, картофелем и даже солью, столь дефицитной в годы оккупации. Борис организовал выпечку хлеба для отряда в деревнях— в красноармейских и партизанских семьях. Конечно, продовольствие пришлось в значительной мере «позаимствовать» на складах оккупационных властей. При этом Кичасов и его бойцы непременно выделяли продукты для детей красноармейцев и беженцев. Последних особо много было из-под Ленинграда.　

Однажды при встрече Борис удивил меня:　

— Сегодня, Саша, угощу ребят супом из змеев.　

— Шутишь, конечно? — озадаченно спросил я.　

— Не веришь? Иди посмотри.　

Я пошел на полянку, где хлопотали наши женщины. Действительно, в двух больших бочках извивались толстые змеи. Видеть таких мне в наших башкирских местах не доводилось. Заметив мое удивление, партизан из местных крестьян объяснил:　

— Рыбы это, не змеи. Называются угри. Водятся в наших озерах в изобилии, — лукаво улыбнувшись, добавил — А уха получится, коль девчата постараются. Вкуснятина необыкновенная. Вторую порцию попросите.　

Девчата постарались. Уха была действительно отменная. Правда, на добавку рассчитывать не приходилось. Как-никак, а семейка наша превышала в те дни две сотни едоков.　

26 мая 1942 года Петровский, Машеров и я во главе двух взводов по лесным дорогам добрались до села Чайки. По данным разведки здесь в волостном управлении были составлены списки молодежи для угона в «неметчину», да и маслосырзавод работал на полную мощь. Мы с Петровским отговаривали Машерова — он ходил, опираясь на трость, — участвовать в походе. Но Петр Миронович настоял на своем.　

Поход в Чайки завершился успешно. Пока отделение партизан во главе с Павлом Суворовым патрулировало сельские улицы — в этот день гитлеровцев в Чайках не было, — мы «демонтировали» маслосырзавод и уничтожили всю документацию волостного управления. Среди бумаг нашли список подростков и девушек, предполагаемых к угону в Германию.　

Население приветствовало наш приход. А сколько было радости, когда Машеров объявил собравшимся жителям:　

— Товарищи, сегодня мы уничтожили все документы фашистской власти. Завтра уничтожим всех, кто такие сведения будет давать гитлеровцам. Помните: у нас есть только одна власть — наша родная Советская власть.　

Раздались голоса:　

— Спасибо!　

— Ура партизанам!　

— Кто из вас Сергей?　

Было очень приятно мне и Борису Кичасову слышать этот вопрос. А как ответить на него? Кто-то из партизан показал в мою сторону.　

— Скажите, Саша, доброе слово людям, — подтолкнул меня Машеров.

— Сергей сейчас, — обратился я к собравшимся, — на боевой операции — было решено скрывать от населения до поры до времени гибель Моисеенко, — мы — его боевые товарищи. Обещаем: будем рядом с вами до тех пор, пока советский народ не изгонит немецко-фашистских захватчиков с нашей священной земли. Помогайте нам. Не верьте слухам и вранью фашистских пропагандистов. Мы знаем, в вашем селе и в окрестных деревнях немало беженцев-ленинградцев. Передайте им: фашистские утверждения о вступлении в Ленинград — несусветная чушь. Город Ленина пережил тяжелую блокадную зиму, но не утратил ни силы, ни веры в победу.　

Слова мои покрыли радостные восклицания.　

Возвращаясь из Чаек, мы сделали засаду на дороге между Клястицами и Юховичами. Не успели расположиться, тут как тут машина с гитлеровцами. Кто-то из бойцов поторопился выстрелить. Машину мы подбили, но к ней подойти не смогли. Путь преградил сильный автоматный огонь. Вести бой нам было невыгодно: к месту засады приближалась автоколонна.　

В первые дни июня большой успех сопутствовал группе разведчиков Владимира Хомченовского. Бутылками с зажигательной смесью она подожгла льнозавод невдалеке от шоссе Полоцк — Клястицы. На обратном пути около моста через небольшую речку Вельницу устроила засаду. От местных жителей Хомченовский и Серков узнали: под вечер здесь ежедневно проходит машина с почтой.