Старик впереди. Его балахон, некогда белый, а теперь в рыжеватых пятнах от грязи и трав, болтался на тощем теле. Штаны, заправленные в грубые кожаные сапоги, были того же серо-землистого оттенка. На голове — не шляпа, а скорее войлочный колпак, помятый. Все это было похоже на костюм для какой-то исторической реконструкции, но потертости и въевшаяся грязь выглядели слишком уж натурально.

А потом мой взгляд скользнул по своей собственной руке, сжатую в бесполезный кулак. И замер.

Рука была... чужой. Худая, с жилистыми, но еще не налитыми силой мышцами подростка. Кожа гладкая, без знакомых шрамов и пигментных пятен. С лихорадочной скоростью я ощупал левой рукой правое запястье. Там, где десятилетиями находился рваный, белый шрам от осколка бутылки — память о лихих девяностых, — была лишь чистая, чуть загорелая кожа.

Паника, холодная и тошнотворная, ударила в голову, заставив на миг забыть про боль. Украдкой провел ладонью по лицу. Ни морщин, ни щетины. Только юношески упругая кожа и острые скулы.

Что за херня? — пронеслось в голове, затмевая все остальные мысли. Я был не в своем теле. Не в своем сорокашестилетнем, видавшем виды теле. Это было тело пацана. Максимум лет шестнадцати, не больше.

Великан сзади, был облачен в добротную, толстую кожу, покрытую царапинами и потертостями. Мы шли еще около часа. Тропа петляла меж сосен с красноватой корой, воздух становился прохладнее. Я, оглушенный открытием, почти не обращал внимания на путь, пока лес внезапно не расступился.

Небольшая деревушка расположилась на берегу, темной речушки. Избушки — не бревенчатые, а скорее сложенные из темного, дикого камня и серого дерна, с приземистыми, почти плоскими крышами. Дымок поднимался из нескольких каменных труб, пахнувший не дровами, а чем-то терпким и сладковатым, вроде жженого торфа. Между домами копошились люди, одетые в ту же простую, грубую одежду, что и старик.

Старик, не оглядываясь, гордо прошествовал к центральной, чуть более крупной постройке. Гронн снова мощно подтолкнул меня в спину, направляя следом.

Куда я попал? И в теле кого? — пронеслось в голове у меня, пока вталкивали, пахнущий дымом и вареной похлебкой интерьер чужого дома. Старик открыл дверь какой-то клетушки, в которую я залетел, получив ускорение от пинка здоровяка. Приземлившись на живот я и не подумал вставать, сил не было.Приключение, которого я не просил, только что перешло на новый, совершенно немыслимый уровень.

Дверь в клетушку с скрипом отворилась, пропуская внутрь пожилую женщину. Её одежда — тёмное, хоть и добротного качества платье и аккуратный передник — резко контрастировала с её внешностью. Лицо, испещренное глубокими морщинами, словно высохшая глина, казалось вечно сжатым в комок недовольства. Тонкие, бескровные губы были поджаты, а в маленьких, глубоко посаженных глазах пылала неприкрытая неприязнь.

Она, не глядя на меня, швырнула деревянную плошку. Из неё выплеснулась серая, липкая на вид каша, от которой тянуло запахом прелых зерен и ещё чего-то землистого.

— «Дрошак, келта. Храш!» — просипела она, и по одному её ядовитому тону, по жесту, которым она бросила еду, было ясно всё: «Давай, жри, животное».

Она плюнула на грязный пол рядом с плошкой, развернулась и вышла, громко щёлкнув засовом. Щель под дверью выхватила из темноты последнюю деталь — её взгляд, полный омерзения, будто она только что отдала обед дворовой собаке.

Я остался один. В полумраке, в запахе плесени и старого дерева. Посмотрел на плошку. Живот сводило от голода, но мысль есть эту бурду вызывала рвотные позывы. Отшвырнул её ногой в угол. Деревяшка глухо стукнулась о стену, каша безнадёжно растеклась по полу.

Снова посмотрел на свои руки — чужие, юные руки. Страх постепенно отступал, сменяясь леденящим, острым пониманием. Здесь не было места моему прошлому, заслугам, силе. Здесь я был никем. Мальчишкой в клетке. Игрушкой в руках чужаков.

Но даже у игрушки есть зубы, — подумал я, сжимая кулаки. И я их обязательно покажу. Как только представится случай.

Ночь была долгой и беспокойной. Я проваливался в короткие, тягучие кошмары, просыпался от каждого шороха, от скрипа половиц, от приглушенных голосов за дверью. Голод сводил желудок судорогой, но мысль о той серой бурде вызывала лишь горькую желчь, подкатывающую к горлу. Но всё равно не стал есть. Это было моё первое, крошечное и абсолютно бесполезное сопротивление.

Утром дверь с грохотом распахнулась, впустив резкий свет и троих незваных гостей. На пороге, как и ожидалось, стояли все трое: старик с его вечным противным выражением лица, женщина, чей взгляд источал ту же ядовитую ненависть, и молчаливый здоровяк Гронн, чья тень заполнила весь проем.

Старик что-то рявкнул на своем языке, явно приказывая выйти. Скрипя зубами от ярости и слабости, медленно поднялся и сделал шаг за порог. Я ожидал подвоха, но не такого быстрого. Трость со свистом рассек воздух и угодил мне по голове. Инстинктивно поднял руку, пытаясь прикрыть голову от второго удара, но старик, хитрая старая тварь, был проворнее. Следующий удар, короткий и точный, вонзился в ребра. Согнулся, захлебываясь кашлем, боль разлилась горячей волной по всему телу.

В тот же миг железная хватка снова сомкнулась на моей шее. Гронн, не выражая ни единой эмоции, потащил меня полузадушенного, к выходу из дома.

На улице их уже ждал четвертый — мужчина лет сорока, одетый в поношенную, грубую холщовую рубаху и штаны. В одной руке он сжимал топор, в другой — короткую, утяжеленную дубинку. Его лицо было обветренным и равнодушным.

И тут до меня дошло. Простая, животная логика этого места: не работаешь — бьют. Не ешь — бьют. Не подчиняешься — бьют.

Женщина, бурча что-то под нос, через несколько минут вынесла ту же самую деревянную плошку. Варево внутри было холодным, комковатым и выглядело еще омерзительнее, чем вчера. Но теперь это была не просто еда. Это была отсрочка от наказания.

Сжав зубы и подавив рвотный рефлекс, залпом проглотил холодную липкую массу. Она была безвкусной, как… сечка, отваренная на грязной воде без соли и сахара, противная хрень.

Мужик с топором, наблюдавший за этим, коротко бросил: «Вей, дрогга!» — и пинком под зад придал мне ускорение в сторону окраины деревни.

Так начался первый рабочий день. Мне отвели роль вьючного животного. Мужики с топорами, ловко и без лишних движений, валили невысокие, крепкие деревья и рубили их на чурки. Я же должен был собирать эти чурки в тяжелые, охапки, и тащить их по узкой тропе.

Оказалось, что это был лишь первый этап. Связки дров нужно было тащить дальше, на самый край деревни, где дым стоял коромыслом и пахло гарью. Там, на расчищенной площадке, Я увидел примитивный углевыжигательный процесс.

Это была не печь, а несколько больших куч. Чурки аккуратно укладывали в конусообразные поленницы, которые затем со всех сторон обмазывали толстым слоем глины и дерна, оставляя лишь несколько отверстий внизу для поддува и вверху для выхода дыма. Одна из куч уже горела — из верхнего отверстия валил густой дым, а вокруг нее суетились пара человек, подбрасывая в нижние отверстия щепу и следя, чтобы пламя внутри было неярким, тлеющим. Воздух вокруг дрожал от жара, а земля была черной от угольной пыли. Пахло жженым деревом и чем-то едким.

Сбросил свою ношу к краю площадки. Стоял, тяжело дыша, и смотрел на эту дымную работу. Мысли путались: отчаяние, злоба и жгучее любопытство. Что это за мир? Кто эти люди?

Но размышления прервал резкий пинок в спину. Надсмотрщик с дубинкой, не говоря ни слова, мотком головы показал обратно, в сторону деревни. Обед. Следующая порция бурды. И снова бесконечная, изматывающая переноска дров. Цикл начался заново.

Последняя охапка дров с глухим стуком обрушилась на растущую поленницу. Спина горела огнем, ладони, несмотря на мозоли, были стерты в кровь. Я стоял, пошатываясь, пытаясь отдышаться, когда из вечерних сумерек у стены сарая возникли две знакомые фигуры.

Старик, щурясь своими колючими глазками-щелочками, с откровенным ехидством оглядывал меня с ног до головы. В своей потертой, но целой одежде, и его ухоженная, холеная старость казалась особенно издевательской на фоне грязного, изможденного меня. Гронн, как всегда, молчал, стоя позади, словно каменный истукан.