Голос бывшей жены, призрачный и давно забытый, прозвучал в висках с пугающей ясностью. Мой ответ тогда был резким, почти яростным. «Нет. НЕТ. И еще раз нет».
Как же я был прав.
Мое осознанное детство пришлось на лихие, голодные конец восьмидесятых и начало девяностых. Юность — на самую их грязную середину. Это был ад, приправленный не детским страхом, а взрослым пониманием того, что денег нет, еды нет, и надежды — тоже нет.
Перед глазами встала не картинка из телевизора, а запах. Тяжелый, удушливый дух вареной картошки, витавший в нашей маленькой кухне с осени до весны. Мать, одинокая, с двумя детьми, творила чудеса изобретательности, пытаясь накормить нас досыта. Я с горькой иронией вспомнил монолог из «Девчат»: «...картошка жареная, отварная, пюре...». Для нас это был не забавный список, а суровая повседневность. Картошка с собственного огорода. Вареная, толченая, печеная в «мундире», тертая на оладьи. Она была всем. Спасением и проклятием.
Но самым ненавистным, лично для меня, был субботний день. После уроков, перед долгожданной баней, меня ждал обязательный ад — чистка сарая со свиньями. Тот едкий, сладковато-тошнотворный запах навоза и парного животного пота, который въедался в кожу и волосы так, что его не брало ни одно мыло. Липкая грязь, цепляющаяся за сапоги, противное хрюканье...
Сука.
Сжались кулаки. Вот он, корень той ярости. Деревня. Грязь. Бесправие. И мерзкий жопошник Горхан, староста с глазами-щелочками, который с удовольствием ставил меня, на самую грязную работу.
Нет. Я до него доберусь. Когда-нибудь, когда моя власть станет настоящей, я найду способ. И сделаю с ним что-то очень, очень нехорошее.
Мои мрачные размышления прервал мелодичный, серебряный звон колокола, возвещающий об ужине. Словно по мановению волшебной палочки, тяжесть прошлого отступила, смытая облегчением.
У входа в столовую меня уже ждали. Лориэн что-то оживленно рассказывал, размахивая руками, Торин слушал, скептически хмурясь, а Элви, уловив мое приближение, обернулась и улыбнулась. Простой, безыскусной улыбкой, от которой на душе стало чуть светлее.
Мы взяли тяжелые деревянные подносы, встали в очередь, и вскоре я уже с наслаждением вдыхал аромат тушеной дичи с ягодным соусом и свежеиспеченного хлеба.
Заняв наш привычный стол, мы принялись за еду. Неловкое молчание прервал Лориэн, с любопытством глянув на меня через стол.
— Ну, и как успехи у нашего портальщика? Порталы открывались, никого не отправил в небытие?
— Пока открываются, — флегматично ответил я, прожевывая кусок мяса. — Переправил в Веленир четверых.
Лориэн присвистнул, а Торин, отложив нож, одобрительно кивнул.
—Для первого дня — более чем достойно.
Элви ничего не сказала, но ее взгляд, теплый и поддерживающий, сказал больше слов.
Закончив ужин, мы вывалились из шумной столовой в прохладу вечернего парка. Последние лучи солнца цеплялись за остроконечные шпили башен, окрашивая их в багрянец. Мы сбились в кучку на нашей любимой скамье, скрытой в тени развесистого дерева. Я откинулся на спинку, глядя на проступающие в небе первые звезды.
Тори и Элви, как это часто с ними бывало, почти сразу погрузились в свой собственный, тихий и полный понимания мирок. Они сидели рядом, их плечи едва касались, и перешептывались о чем-то своем, их лица освещала улыбка, понятная только им двоим. Наблюдать за ними было одновременно сладко и горько — словно смотришь на уютный огонек в чужом окне холодной ночью.
Я же, отбросив сентиментальности, развернулся к Лориэну, самому искушенному в житейских вопросах в нашей компании.
—Лориэн, скажи, — начал я, понизив голос и украдкой озираясь, — это нормально? Вот так, будучи учеником Академии, получать за свою работу деньги? — Я разжал кулак, в котором зажал знакомый холодок металла, и продемонстрировал небольшую серебряную монету. Обол.
Я продолжил, объясняя сухую, бюрократическую схему, которую мне озвучили: половина — Академии, оставшаяся часть поровну между мной и Гильдией.
Лориэн выслушал, не перебивая, его выразительное лицо приняло понимающее и немного насмешливое выражение.
—Ну, Андрей, поздравляю, — хмыкнул он. — У тебя началась самая что ни на есть производственная практика. А то, что половина твоего дохода уходит Академии… — он сделал драматическую паузу, — это не жадность. Это обязанность. Как ты думаешь, все эти вкусные завтраки, обеды и ужины в столовой или вот твоя мантия, нам, простолюдинам, предоставляются просто так, из великой щедрости архимагистра? Нет, мы все должны. И этот долг мы будем отдавать, возможно, еще несколько лет после завершения обучения. Но тебе, — он ткнул в меня пальцем, — чертовски повезло. Ты уже начал рассчитываться по своим долгам. Многие наши однокурсники будут лить слезы над первыми контрактами, пытаясь удержать на плаву и себя, и свои обязательства перед Академией. А ты уже в деле.
Он перевел дух и продолжил, уже более серьезно.
—Ну а с гильдиями по-другому не бывает. На то они и гильдии. И тебе снова повезло. В ту же Гильдию Портальщиков не так-то просто попасть — там свои протекции, кланы, интриги. А она, в смысле гильдия, — это сообщество профессионалов, которое может дать разрешение на работу. Или… всяческими способами мешать работать. И поверь, — его голос стал зловещим, — способы у них есть, от бюрократических проволочек до самых что ни на есть «несчастных случаев» на работе. Так что радуйся, что тебя просто взяли, а не заставили пройти семь кругов ада.
От его слов на душе стало и легче. Легче, потому что я понял — система работает, я не сделал ничего противозаконного.
—Спасибо, Лориэн, — искренне сказал я. — Меня действительно этот вопрос беспокоил.
—Да не за что, обращайся, — отмахнулся он, но было видно, что ему приятно блеснуть эрудицией.
Вскоре после этого мы, потягиваясь и лениво перебрасываясь словами, потопали в сторону общежития. Прохлада вечера сменилась знакомой, чуть душной атмосферой нашего общего пристанища. Скрип двери, и вот я уже в своей комнате, с наслаждением скидывая с себя одежду.
Уже засыпая, уткнувшись лицом в подушку, я снова почувствовал, как из щелей памяти выползают тени прошлой жизни. И да, я стоял на своем: я не хотел возвращаться. Не в свои девяностые, не в свою юность. Социализация, построенная на кулаках и хитрости. Преступность, цветущая махровым цветом на улицах. Институтская нищета, когда на еду перебивался с копеечной стипендии и редких подработок. Потом — работа. Работа, работа и еще раз работа. Бывало, идешь с одной работы на другую, выжатый как лимон, лишь бы заработать на ипотеку, накопить на машину, на какую-никакую жизнь.
Потом женитьба, рождение дочери — яркие вспышки счастья в этом бесконечном беге. Снова работа, уже с прицелом на карьеру. Кабинет, пусть и небольшой, но свой. Должность, пусть и не генеральская, но дающая уважение. Деньги, на которые можно было купить себе почти все, что хотелось. Развод… горький, но неизбежный финал давно отыгранной пьесы.
По большому счету, к своим годам меня все устраивало. Солидный возраст, теплое местечко, стабильность.
Единственное… Мама.
Мысль о ней пронзила сердце внезапной, острой болью. Как она там, без меня? Хотя… нет, сестра за ней присмотрит. Она всегда была ответственнее. Эта мысль, теплая и успокаивающая, словно пледом, укутала мою тревогу. Благополучно провалился в сон.
Следующее утро началось с отлаженного, почти ритуального действа. Не изменяя традиции, мы вчетвером вывалились из общежития и направились в столовую. Плотно позавтракав густой овсяной кашей с медом и орехами и запив все терпким травяным чаем, мы разошлись — мои спутники по своим классам, как и я.
Поручения от магистра на сегодня у меня не было, а значит, по всем правилам, я должен был быть на утреннем занятии. Я прибавил шагу, решив не опаздывать, и потому был первым из своих одноклассников, кто распахнул дверь в учебный класс.
Самое удивительное было в том, что я был не один. Магистр Элриан и мастер Корбин уже были там, о чем-то тихо беседуя у преподавательского стола. Они обернулись на мой вход.
