Бедный Таунсхенд в своем завещании поручил мне «опубликовать без изменений его религиозные взгляды, которые, по его искреннему убеждению, будут способствовать счастью человечества». Опубликовать их без изменений совершенно невозможно, ибо они в самых немыслимых отрывках разбросаны по самым немыслимым записным книжкам, тетрадкам, клочкам бумаги и так далее и производят впечатление сплошной непоследовательности и тавтологии. Видимо, у него была мысль связать их воедино, но он постоянно это откладывал. Посему я бы, разумеется, не издавал ничего, если бы мог действовать по своему усмотрению. Но поскольку такой возможности у меня нет, я полагаю, что надо сделать книгу. Его кольца и картины отправлены в Саут-Кенсингтонский музей, где они сейчас выставлены.

Чарли Коллинзу не лучше и не хуже. Кэт выглядит очень юной и очень хорошенькой. Ее сестре и мисс Хогарт (они у меня совместно ведут хозяйство) пришлось много поработать на это рождество. Мои мальчики сейчас рассеяны по Южной Америке, Индии и Австралии, за исключением Чарли, которого я взял в редакцию «Круглого года», а также Генри, который заканчивает обучение в Тринити-холл и, надеюсь, отличится. Все здоровы.

Набережная Темзы (не считая уродливых деталей) — одно из самых замечательных городских сооружений. От Вестминстерского моста и почти до самого моста Ватерло она сейчас освещается по ночам и производит прекрасное впечатление. Ее начали обсаживать деревьями, и тротуар (но не проезжая дорога) уже открыт до Темпла. Не считая красоты и пользы в смысле разгрузки многолюдных улиц, она ускорит и углубит то, что на ученом языке называется «промоиной». Однако лондонский муниципалитет и другие докучливые учреждения привели плотины ниже Твикенхема в очень скверное состояние, и, по мере того как течение убыстряется, плотины уже начинают оседать и исчезать.

Мне очень нравится Ваш патриархальный отчет о Вашей жизни среди швейцарских лоз и смоковниц. Вы бы теперь не узнали Гэдсхидл — я все переделал и прикупил еще участок по соседству. И все же я часто думаю, что, если бы Мэри вышла замуж (чего она делать не желает), я бы его продал и отправился бродить по белу свету. Тогда я бы непременно еще раз посетил Лозанну. Но в настоящее время из этого ничего не выйдет, ибо чем старше я становлюсь, тем больше и упорнее работаю.

Преданный Вам.

Веллингтон-стрит, 26, Стрэнд,

вторник, 20 января 1869 г.

Дорогой Фрис,

Я не буду еще раз совершать убийство в Лондоне до вторника 3 марта. Прежде чем мы испытали его действие на публике, появились объявления о нынешней серии чтений, и мы сочли, что изменить их программу, как бы это ни было необходимо, значило бы нарушить данное слово.

Я уже два года не читал «Колоколов». Боюсь, что они немного мрачноваты, но я сделал их короче и веселее насколько было возможно.

Надеюсь, Вы приедете, чтобы присутствовать при убийстве.

Искренне Ваш.

Редакция журнала «Круглый год»,

понедельник, 15 февраля 1869 г.

Дорогой Уилки,

Я прочитал пьесу очень внимательно со сценической точки зрения и думаю, что она будет иметь большой успех. Она очень интересна, замечательно построена и красочна. Характеры обрисованы ярко и контрасте, диалог острый, и все вместе превосходно.

Хочу теперь сделать несколько замечаний.

Эпизод с тростью так нов и исполнен такой силы, что, по-моему, кульминация этого действия слишком для него слаба. Не приходила ли Вам и Фехтеру мысль сделать так, чтобы мисс Леклер ударили случайно, чтобы удар попал ей в грудь, и она заявила бы, что будет носить след от него как знак почета, а не позора, ибо она его любит?

Именно так поступил бы я.

До этой сцены вернитесь на стр. 35. Не будет ли лучше, если за словами Мориса: «Вы почувствуете мою трость на своей спине», — последует ответ Вульфа (которого Морис не слышит, ибо уходит): «Вы почувствуете его на своей»?

Стр. 49. Я бы постарался, чтобы не было слишком много колебаний и, в особенности, слишком много разговоров на эту тему. Я бы по возможности выразил это нерешительностью актера — в сопровождении скрипок, сурдинок и т. д. в оркестре.

Стр. 55 и 56. Я не могу понять веселости Фехтера в этом месте. Не дочитав до конца, я считаю само собой разумеющимся, что у него в кармане письмо для начальника полиции, которое он уже прочитал. Иначе я никак не могу взять в толк его шутки и думаю, что они портят впечатление от письма, когда оно действительно приходит.

Вот все, что я могу сказать, кроме похвалы и больших надежд, а это? согласитесь, немного.

Любящий.

Гостиница Адельфи, Ливерпуль,

воскресенье, 4 апреля 1869 г.

Дорогая моя Джорджи,

С этой почтой я посылаю Мэри поистине трогательный отчет о смерти бедной Кэти [223]. Это так печально, как только может быть смерть столь милого и доверчивого существа! Вы немного поторопились насчет первого письма миссис Макриди. Оно было неприятным, но я всегда замечал, что она пишет как человек, заботящийся о своей репутации мастера эпистолярного стиля (которую она, без сомнения, приобрела у себя дома), и что она черпает свои обороты из «Изящных отрывков» и «Ораторов». Последнее письмо, написанное под влиянием чувства, не страдает этим недостатком.

Да простит меня бог, но я не могу привыкнуть к мании величия, укоренившейся в Палейс-Гейт-хаусе. Я получил от Форстера письмо о несчастной Кэти: «Вы можете себе представить, каким ударом это было для меня», и тому подобное. Для меня! для меня! для меня! Как будто речь идет не об убитом горем отце, нашем друге.

Когда во мне таким образом вызвали воспоминания, я не могу не вспомнить, как Кэти обидела высокопоставленную личность, царящую на Монтэгю-сквер, и как однажды за обедом в ответ на мои слова в ее защиту я услышал следующее: «Весьма невоспитанная и неприятная особа, и я не хочу больше о ней слышать». Я ненавижу себя за то, что играю на подобных струнах, но ненавидел бы себя еще больше как чудовищного обманщика, если бы этого не делал.

Обе ноги стали очень чувствительны, и у меня часто бывает такое ощущение, как будто они погружены в горячую воду. Однако, слава богу, я все время вполне здоров и бодр, и два последних вечера в большой Бирмингемской зале мой голос звучал необычайно сильно.

Насколько я понимаю, здешние званые обеды длятся слишком долго. Что касается акустики в этой зале и расположения столов (и то и другое из рук вон плохо), единственное мое утешение таково: если вообще кого-нибудь будет слышно, то, вероятно, и меня тоже. Почетный секретарь сказал мне, что на обеде будет присутствовать шестьсот человек. Мэр — он не оратор и к тому же нездоров — поручил произнести первый тост лорду Даферину. Город готовится к празднеству. Королевский театр, украшенный по этому случаю, будет иметь отличный вид и прекрасно подойдет для чтения.

Я слышал, что просят выступить Энтони Троллопа, Диксона, лорда Хотона, Лемона, Эскиро (из Revue des Deux Mondes) и Сейла — последнего от имени газет. Поскольку он непременно напьется, я в большом сомнении, не следует ли предупредить ничего не подозревающий комитет? Должны собраться все ливерпульские знаменитости. А Манчестер будет по всей форме представлен своим мэром.

Сегодня утром я был в Сент-Джемс-холле, чтобы посоветоваться, как улучшить акустику. Как обычно бывает в таких случаях, главные приготовления уже сделаны и изменить ничего невозможно. Я бы не расставлял столы так, как это сделал комитет, и, конечно, гораздо удобнее расположил бы возвышение. Поэтому я мог только указать, где повесить знамена, надеясь хоть как-нибудь уменьшить эхо. Таким образом, ничтожный запас моих новостей исчерпан.