…Я вижу большие перемены к лучшему в общественной жизни, но отнюдь не в политической. Англия, управляемая приходским советом Мэрилбен и грошовыми листками, и Англия, какою она станет после нескольких лет такого управления, — вот как я это понимаю. В общественной жизни бросается в глаза изменение нравов. Везде гораздо больше вежливости и воздержанности… С другой стороны, провинциальные чудачества все еще удивительно забавны, и газеты беспрестанно выражают всеобщее изумление «поразительным самообладанием мистера Диккенса». Они явно обижены тем, что я залезаю на подмостки, не спотыкаясь, и не чувствую себя подавленным открывшимся передо мною зрелищем национального величия. Все они привыкли сопровождать публичные выступления звуками фанфар, и потому им кажется совершенно непостижимым, что перед тем, как я выхожу читать, никто не вскакивает на сцену и не произносит обо мне «речь», а потом не соскакивает со сцены, чтобы ввести меня в залу. Иногда до тех пор, пока я не открою рот, они не верят, что перед ними действительно Чарльз Диккенс…

…Ирландцы приобретают в Нью-Йорке такое колоссальное влияние, что, когда я об этом думаю и вижу возвышающуюся там громаду римско-католического собора, мне кажется несправедливым клеймить названием «американский» другие чудовищные сооружения, каких здесь немало. Коррупция и расхищение местных финансов приняли невероятные размеры. В некоторых судах наблюдается одна угрожающая особенность, боюсь, местного происхождения. На днях один человек, заинтересованный в том, чтобы не выполнять постановление суда, рассказал мне, что первым делом он отправился «навестить судью».

Вчера здесь, в Филадельфии (это был мой первый вечер), весьма впечатлительная и чуткая аудитория была до такой степени ошеломлена тем, что я просто вошел и открыл свою книгу, что я никак не мог понять, в чем дело. Они явно ожидали широковещательной рекламы и думали, что Долби явится подготовить мой приход. Изумление у них вызывает именно простота всей процедуры. «Поразительное самообладание мистера Диккенса» газеты не считают необходимым атрибутом публичных чтений, напротив, они ревниво за ним наблюдают, втайне подозревая, что за этим скрывается пренебрежение к публике. И то и другое представляется мне чрезвычайно забавным и типичным…

Мне кажется, следует ожидать, что, продвигаясь к Западу, я увижу, что старые нравы движутся впереди и, возможно, начну наступать им на пятки. Однако до сих пор я страдаю от докучливых и навязчивых людей не больше, чем в то время, когда разъезжал с чтениями по городам Англии. Я пишу это письмо в огромной гостинице, но никто меня не беспокоит, и в моих комнатах так же тихо, как если бы я находился в гостинице «Привокзальной» в Йорке. Число моих слушателей в Нью-Йорке достигло уже сорока тысяч, и на улицах меня знают не хуже, чем в Лондоне. Люди оборачиваются, смотрят на меня и говорят друг другу: «Смотрите! Диккенс идет!» Но никто никогда меня не останавливает и не вступает со мною в разговор. Сидя с книгой в экипаже возле нью-йоркской почтовой конторы, пока один из моих служащих отправлял письма, я заметил, что меня узнали несколько зевак. Когда я весело выглянул наружу, один из них (по-видимому, бухгалтер торговой фирмы) подошел к дверце кареты, снял шляпу и заявил: «Мистер Диккенс, я бы счел за большую честь пожать Вам руку», после чего представил мне еще двоих. Все это выглядело очень вежливо и ничуть не навязчиво. Если я замечаю, что кто-нибудь хочет заговорить со мною в железнодорожном вагоне, я обычно предупреждаю это желание и заговариваю первый. Когда я стою в тамбуре (чтобы избежать невыносимой печки), люди, выходящие из вагона, с улыбкой говорят: «Поскольку я удаляюсь, мистер Диккенс, и могу побеспокоить Вас только на одну минутку, я хотел бы пожать Вам руку, сэр». Итак, мы пожимаем друг другу руки и расходимся в разные стороны…

Разумеется, многие мои впечатления создаются во время чтений. Так, я нахожу, что люди стали более веселыми и смешливыми, чем раньше; и все классы общества, несомненно, обладают большой долей простодушной фантазии — в противном случае они не могли бы извлекать столько удовольствия из рассказа Коридорного о тайном бегстве двоих малолетних детей. Кажется, будто они видят перед собою этих малюток; причем особенно трогательны сочувствие и радость женщин. Сегодня я читаю двадцать шестой раз, но поскольку уже проданы билеты еще на четыре вечера в Филадельфии и на четыре в Бруклине, Вы можете считать, что я выступаю уже, скажем, тридцать пятый раз. Я послал банку Кутс десять тысяч фунтов с лишним английским золотом, и по моим весьма приблизительным подсчетам за все выступления Долби выплатит мне еще тысячу фунтов. Эти цифры, разумеется, пока между нами, но разве они не изумительны? Не забудьте, что и расходы огромные. С другой стороны, нам ни разу не пришлось печатать никаких афиш (в Англии печатание и рассылка афиш обходятся очень дорого), и мы только что продали за полной ненадобностью заранее заготовленную бумагу для афиш на 90 фунтов…

Работа очень утомительна. До отъезда в Англию нет ни малейшей надежды избавиться от американской простуды. Это очень неприятно. Нередко после чтения я так смертельно устаю, что, умывшись и переодевшись, ложусь в постель и целых четверть часа не могу прийти в себя от страшной слабости…

Гостиница «Вестминстер», Нью-Йорк,

вторник, 21 января 1868 г.

Дорогая моя Джорджи,

Сегодня я кончил свои выступления в церкви. Это — церковь брата миссис Стоу, и в ней очень удобно выступать. Вчера церковь была набита битком («Мериголд» и «Суд»), но читать было не трудно. Мистер Уорд Бичер (брат миссис Стоу) сидел на своей скамье. Перед уходом я пригласил его зайти ко мне. Это скромный, видимо неглупый, прямой и приятный человек; он отлично образован и хорошо разбирается в искусстве.

Я никак не могу избавиться от простуды и, но преувеличивая, ужасно страдаю от бессонницы. Позавчера я уснул только под утро и не мог встать до двенадцати. Сегодня то же самое. На завтрак я почти никогда не ем ничего, кроме яйца и чашки чаю, — даже ни одного гренка или бутерброда. Обед в три часа и перепелка или еще какое-нибудь легкое блюдо по возвращении вечером вот мое ежедневное меню. Я взял за правило съедать перед выходом одно яйцо, взбитое в хересе, и еще одно во время антракта. Мне кажется, это меня взбадривает: во всяком случае, у меня больше не было приступов слабости.

Поскольку все мои люди очень много трудятся, вкладывая в работу душу, то, возвращаясь из Бруклина, я заталкиваю их в свою карету и на запятки. Как-то вечером Скотт (положив на колени чемодан и надвинув на нос широкополую шляпу) сообщил мне, что попросил билет в цирк (кстати, здешний цирк не хуже цирка Франкони), но ему отказали. «Это единственный тиятер, в котором мне указали на дверь. Такого еще в жизни не было», — мрачно заявил он. На что Келли заметил: «Наверно, произошло какое-то недоразумение, Скотт, потому что мы с Джорджем пошли и сказали: «Персонал мистера Диккенса», — и нас посадили на лучшие места. Сходите еще раз, Скотт». «Нет уж, спасибо, Келли, — мрачнее прежнего отвечает Скотт, — я не собираюсь еще раз оставаться с носом. Мне еще в жизни не указывали на дверь в тиятере, и этого больше не будет. Что за дьявольская страна». — «Скотт, — вмешался Мэджести, — уж лучше б вы не выражали своих мнений об этой стране». — «Нет, сэр, отвечает Скотт, — я этого никогда не делаю, сэр, но когда вам в первый раз в жизни указывают на дверь в тиятере, сэр, и когда эти твари в поездах выплевывают табачную жвачку вам на башмаки, вы (между нами) видите, что попали в дьявольскую страну».

Возможно, меня в скором времени занесет снегом на какой-нибудь железной дороге, ибо идет густой снег, а завтра я собираюсь в путь. По реке плывет столько льда, что, отправляясь на чтения, приходится очень долго ждать парома…