О себе могу сообщить только, что я всецело занят «Крошкой Доррит». На прошлой неделе я набросал план, наметил характеры и сюжет водевиля и послал все это Марку, который болен лихорадкой. Фарс, мне кажется, должен получиться очень смешным. Дело с кошками настолько потешно, что ему нельзя воздать должное на таком крохотном листке, и я поведаю его vivo voce [81], когда буду в Лондоне. Фленш так загордился с тех пор, как подстрелил тигровую кошку № 1 (она подбиралась к благородному Дику, сверля его зелеными глазами), что, боюсь, мне придется расстаться с ним. Все мальчики (в новых костюмчиках, надетых, чтобы идти в церковь) лежат сейчас на животах за кустами, улюлюкают и вопят (завидев тигровую кошку № 2): «Фленш!», «Вот она!», «Вон она удирает!» и проч. Я не решаюсь высунуть голову из окна, опасаясь получить пулю (просто настоящий coup d'etat [82]), а торговцы, приближаясь к дому, жалобно кричат: «Ne tirer pas, Monsieur Flench, c'est moi — boulanger! Ne tirer pas mon ami!» [83].

Кроме того, я должен рассказать Вам тайную историю ограбления павильона в Фолкстоне, которое вам придется описать.

При случае скажите Пиготу, что мы все будем очень рады, если он соберется приехать погостить у нас неделю, когда Вы будете здесь.

Я надеюсь сообщить Вам немало планов нашей будущей работы, пока мы с Вами будем коротать унылые дни здешней арктической зимы. Да сопутствует им успех!

Сердечный привет от всех драматическому поэту дома нашего, а также матушке и брату поэта.

Остаюсь ваш.

P. S. Если будет еще раз идти «Летучий голландец» [84], прошу вас сходите посмотреть его. Уэбстер сказал мне, что это «милая штучка». Умоляю вас — сходите посмотреть милую штучку.

Булонь,

четверг, 7 августа 1856 г.

Дорогой Уилс,

Я не испытываю ни малейшего желания помещать отчет об этих двух делах, разбиравшихся в суде канцлера. Во-первых, я не хотел бы способствовать тому, чтобы в чьем-либо сердце зародилось доверие к этому притону беззакония.

А во-вторых, по моему мнению, при пересказе полностью исчезает подлинная философия этих фактов. Зло которое было исправлено в этих двух частных случаях, могло совершиться главным образом потому, что все эти подлые суды справедливости [85], располагающие такими возможностями для бесконечных затяжек и проволочек, развязывают руки всяким негодяям и мошенникам. Если бы правосудие было дешевым, справедливым и быстрым, подобные преступления встречались бы гораздо реже. Опыт доказывает, что (из-за гнусной деятельности этих судов и всех мерзавцев, которых они породили) человеку лучше терпеливо сносить величайшую несправедливость, нежели отправиться в канцлерский суд — или позволить кому-нибудь другому сделать это за него, — мечтая найти там защиту. Вот почему возможны такие темные сделки.

И я не нахожу, чтобы решения этих дел служили к чести канцлерского суда — скорее наоборот. Я не согласен также, будто мой долг — быть признательным канцлерскому суду за то, что он вынес справедливые решения в двух таких простеньких случаях. На моей совести нет никаких подобных обязательств но отношению к суду канцлера.

Я очень спешу.

Искренне Ваш.

Вилла Де Мулино,

13 августа 1856 г.

Вчера утром в мою ванну попал гравий и так глубоко изрезал мне левую руку у локтя, что пришлось посылать в город за хирургом, чтобы он сделал перевязку. Это наводит меня на мысль о наших политиках-хирургах и о том, как они умудрились все испортить после заключения мира. Впрочем, я всегда твердо знал, что лорд Пальмерстон (принимая во внимание век, в котором он живет) пустейший шарлатан, какого только можно вообразить, тем более опасный, что это видят далеко не все. Не прошло и трех месяцев после заключения мира, а главные условия договора уже нарушены и весь мир смеется над нами! Я так же не сомневаюсь в том, что в конце концов эти люди добьются того, чтобы нас завоевали, как не сомневаюсь в том, что в один прекрасный день умру. Долгое время нас ненавидели и боялись. И стать после этого посмешищем — очень и очень опасно. Никто не может предугадать, как поведет себя английский народ, когда он наконец пробудится и осознает происходящее (NB: все это гравий, впившийся в мой мозг)…

Булонь,

15 августа 1856 г.

…Мне всегда становится очень весело при мысли о состоянии нашей морали, когда какой-нибудь сладкоречивый господин говорит мне — или кому-нибудь другому в моем присутствии, — что его поражает, почему герой английских романов всегда неинтересен, слишком добродетелен, неестествен и т. д. Мне постоянно твердят это о Вальтере Скотте живущие здесь англичане, которые питаются Бальзаком и Санд. Ах, мой сладкоречивый друг, каким же блестящим обманщиком считаешь ты себя и каким ослом меня, если надеешься своей наглостью изгладить из моей памяти тот факт, что этот неестественный юноша (если уж порядочность считать неестественной), которого ты встречаешь в книгах, и в чужих и в моих, кажется тебе неестественным из-за твоего собственного нравственного уродства. Он вовсе не должен наделяться — не скажу пороками, которые тебе так импонируют, но даже теми переживаниями, горестями, неудачами и сомнениями, без которых не может сложиться человеческий характер, как хороший, так и дурной!..

Тэвисток-хаус,

12 сентября 1856 г.

Дорогой Коллинз,

Восхитительная мысль. Мне кажется, в ней заключено все, что нужно для пьесы. Но она так сильна, что лишь в последнем действии (во избежание преждевременного спада напряжения) можно будет показать, что он спасен и жив. Борьба, выслеживание, главное подозрение, напряженность — во втором. Радость и облегчение, приносимые этим открытием, в третьем.

И в этом, мне кажется, очень важна будет роль Марка. Честный, прямой человек, который прежде восхищался мной, любил меня, — вдруг у него возникает это ужасное подозрение, он не может его побороть и постепенно отдаляется от меня, именно потому, что он благороден и великодушен; все это было бы интересно само по себе, обеспечило бы ему несомненный успех, позволило бы мне натворить с ним чудес (Вы ведь знаете, мы превосходно ладим) и весьма способствовало бы усилению вышеупомянутого напряжения.

Я предлагаю все это, разумеется, со всем почтением к Вашей точке зрения и праву первенства. Но как бы ни повернуть эту ситуацию, она остается необычайно сильной, и если публика не устроит Вам овации, то я… тори (это неразборчивое слово означает Т-О-Р-И).

Надеюсь, мы увидимся сегодня вечером.

Всегда Ваш.

ДЖОРДЖУ ОГЕСТЕСУ СЕЙЛА [86]

Редакция «Домашнего чтения»,

понедельник, 13 сентябри 1856 г.

Дорогой мистер Сейла,

В номере, который мы сегодня составили, я начинаю печатать Ваше «Путешествие» [87]. Этот номер выйдет в среду первого октября.