. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

…Помните, некоторое время тому назад я говорил, как меня удивляет то, что «Робинзон Крузо» — книга, пользующаяся огромной популярностью, — еще ни у кого не вызвала ни смеха, ни слез. — Я только что перечитал ее, освежаясь у источников английской мудрости, и берусь утверждать, что во всей мировой литературе нет более разительного примера полного отсутствия даже намека на чувство, чем описание смерти Пятницы. Бессердечность такая же, как в «Жиль Блазе», но иного порядка и куда более страшная. Вторая часть вообще никуда не годится. Некоторые места второй части «Дон-Кихота» даже лучше, чем первая. Но вторая часть «Робинзона Крузо» не заслуживает ни одного доброго слова хотя бы потому, что в ней выводится человек, чей характер ни на йоту не изменился за тридцать лет пребывания на необитаемом острове, — более вопиющий недостаток трудно придумать. А все женщины Дефо — супруга Робинзона Крузо, например, — удивительно скучные особы мужского пола, наряженные в юбки; вероятно, и сам он был на редкость сухим и неприятным субъектом — я имею в виду Дефо, а не Робинзона. Гольдсмит (я только что вспомнил) придерживался точно такого же мнения.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

…Леди Франклин прислала мне все мемуары Ричардсона: мне кажется, я в жизни не встречал ничего более благородного, чем та верная дружба и любовь, которую Ричардсон питал к Франклину [72]. При мысли о ней сердце преисполняется святой радостью…

Елисейские пола, Париж,

воскресенье утром, 27 апреля 1856 г.

Дорогой Уилс,

Д. Ч. [73]

Возвращаю корректуру 320-го номера и прилагаю к ней свою статью, которую надо напечатать в самом начале.

Это даст Вам возможность избавить номер либо от «Булонского постоя», либо от «Рассказа о Карманном архипелаге». Оба они очень слабы, а последний к тому же — слишком расплывчат для того, чтобы быть напечатанным у нас.

Да и «Воскресенья мистера Дити» скучны до невероятности. В них ведь просто-напросто ни о чем не говорится. И как всегда бывает с такой рыхлой и бесцветной чертовщиной, автор берется рассуждать о важнейших вопросах, а толку никакого, да и впечатления ни малейшего. Я скорее соглашусь пообедать старой перчаткой, чем стану жевать этакую вываренную литературную телятину. Статью об эпидемиях поместите как можно ближе к началу (там где обычно печатаются стихи) — она не лишена остроты.

В составленном Вами оглавлении я встретил некое кабалистическое слово, которое показалось мне похожим на «Прозвища». Статьи с таким названием я не получал.

Что касается Гильдии, то положение, разумеется, прежде всего должно быть обсуждено Форстером, Вами и мною. Затем (если мы уясним себе план действий) надо будет созвать совещание.

Мои планы

заключаются в следующем. Наши снимаются с якоря, а работать, сидя в самой гуще домашних неурядиц, я не в состоянии. Покинуть Тэвисток-хаус раньше следующей субботы семейство Хогартов не намерено, у меня же нет больше сил наблюдать их идиотизм. (Думаю, что созерцание Хогартов во время завтрака нанесло уже немалый урон моему здоровью.) Поэтому я намерен во вторник в восемь часов уехать с почтовым поездом в Дувр и остановиться там в «Корабле» (где, надеюсь, я смогу работать в первой половине дня) и вернусь в субботу утром. Из чего следует, что мой адрес: гостиница «Корабль», Дувр. Прибуду туда я, очевидно, во вторник к обеду и, без всякого сомнения, тотчас или очень скоро либо встречусь с Вами, либо получу Ваше письмо.

Всегда преданный.

Р. S. Только что получил Ваше письмо. Вы слишком близко приняли к сердцу мое недовольство, вернее, Вы ошибочно сочли себя его причиной. Я описал Вам номер так, как описал бы его самому себе. Не более того. Все его недостатки меня глубоко огорчают, и это настроение сообщилось моему перу. Мне вообще свойственно (хотя Вы, возможно, не обращали на это внимания) выражать свои мысли резко.

Воспряньте духом, моя правая рука!

Тэвисток-хаус,

1856 г.

…Мне думается, нет смысла превращать «Историю одного самоистязания» [74], над которой я много работал, в письменное признание. Однако я полагаю, что из нее удастся сделать самостоятельную главу — таким образом я смогу избежать кавычек. Как по-вашему, не будет ли это более удачным? Я твердо уверен, что Филдинг — да и Смоллетт тоже — прибегал к вставным новеллам потому, что порой бывает совершенно невозможно ввести содержащуюся в такой новелле идею в основной текст (которую тем не менее как-то ввести надо), если только не исходить из предположения, что читатель наделен романтическим воображением в той же мере, как и сам писатель. Мне казалось, что с мисс Уэйд мне удалось достигнуть чего-то нового: настолько связать вставную новеллу с самим произведением, чтобы она стала неотделимой от основного сюжета, чтобы кровь романа циркулировала по ним в равной степени. Но, судя по Вашим словам, я могу предположить только, что мне это не совсем удалось…

УОЛТЕРУ СЕВЕДЖУ ЛЭНДЕРУ [75]

Вилла де Мулино, Булонь,

вечер субботы, 5 июля 1856 г.

Дорогой Лэндер,

Я так часто беседую с Вами в моих книгах и так редко пишу письма, помимо тех, которые я должен писать и за которые сажусь без всякого удовольствия, что мне даже страшно подумать о том, сколько времени прошло с тех пор, как мы в последний раз обменялись письмами. Некогда я сегодня за обедом болтал с Вашим тезкой [76], я вдруг решил отправиться, как только мы встанем из-за стола, к себе в комнату и написать: «Дорогой Лэндер, как Вы поживаете?» — ради удовольствия получить ответ, написанный Вашей собственной рукой. А что Вы мне пишете, и пишете часто, я знаю и так. Иначе чего ради стал бы я читать «Экзаминер»?

Мы жили в Париже с мая по октябрь (я, собственно говоря, метался между Парижем и Лондоном) и благодаря счастливой случайности узнал там, что Ваш крестник совсем оглох. Я немедленно обратился к главному врачу тамошнего приюта для глухонемых (одному из лучших специалистов в Европе), он продержал мальчика в больнице целых три месяца и отнесся к нему с величайшей заботой и вниманием. Теперь он совсем вылечился, блестяще сдал школьные экзамены, вернулся домой с триумфом, привезя с собой награду, и «получил право» вскоре после пасхи сдавать экзамены для Индии. Раз для него уже есть гам место, он, вероятно, отправится туда, как только сдаст их, и причастится неведомой жизни «в глубине страны» прежде, чем хорошенько сообразит, что живет, — а это поистине высокая степень познания.

И там же, в Париже, я увиделся с Маргерит Пауэр [77] и маленькой Нелли; они живут с матерью и хорошенькой сестрой в очень маленькой и чистой квартирке и трудятся не покладая рук (как сказала мне Маргерит), чтобы как-то прожить. Все, что я видел, преисполнило меня глубоким уважением к ним и воскресило нежные воспоминания о Гор-хаусе. Они через месяц приедут к нам, чтобы отдохнуть две-три недели в деревне. Мы много разговаривали о Гор-хаусе и о связанных с ним счастливых часах; и я без всякого лицемерия могу сообщить Вам, что ни о ком они не вспоминали с такой нежностью и любовью, как о Вас. Маргерит все еще красива, хотя года два-три тому назад она болела оспой и при дневном свете на ее лице заметны оспины. Бедняжка Нелли (самая умная и наблюдательная из них) — очень милая и рассудительная женщина, но неудачный брак наложил на ее лицо печать заботы, не идущей ее годам. Вскоре должна приехать и Мэри Бойль.