Совершенно согласен с Вами по поводу «Лунного камня». Построение его невыносимо скучно, и, кроме того, он проникнут каким-то назойливым самомнением, которое ожесточает читателей.

Привет миссис Уилс. Всего Вам наилучшего.

Любящий.

Несчастный Джордж Кеттермол умер [216]. Он был очень, очень беден. Семья осталась совершенно без средств — сплошные долги и нищета.

Гэдсхилл, Хайхем близ Рочестера, Кент,

24 августа 1868 г.

Сэр!

Мне следовало бы написать Вам раньше, но я всего лишь три месяца назад возвратился из Соединенных Штатов и с тех пор никак не мог решить, когда и как отправить моего младшего сына к его брату Альфреду.

Теперь выяснилось, что он едет на корабле «Сассекс», о чем я извещаю Альфреда с этой почтой.

Я весьма озабочен тем, что Вы считаете необходимым приносить извинения по поводу Вашей «Австралийской поэмы». Когда мистер Скотт прислал ее мне, я в ответ написал ему письмо, в котором указал на сравнительные размеры целого номера «Круглого года» и «Поэмы». Я также сообщил ему, что, если бы даже можно было устранить это непреодолимое препятствие (что само по себе невозможно), я вес равно не считаю ее тему интересной для широкой английской публики, ибо последняя интересуется переселенцами, а отнюдь не коренными жителями Австралии. Но мне кажется, я также сообщил ему, что сам я прочитал поэму с большим интересом и убедился, что она написана необычайно легко и с большим вкусом.

Не знаю, как мне благодарить Вас за Ваше доброе отношение к Альфреду. Я убежден, что он это чувствует и преисполнен желания его заслужить, и это для него очень полезно. Ваш отчет о нем доставил мне несказанное облегчение, и моя благодарность Вам безгранична.

Надеюсь, среди бушующих валов колониальной жизни у Вас остается время для того, чтобы испросить совета как у бодрых, так и у мрачных пророков, которые лучше любого из нас осведомлены о положении вещей здесь, на родине. Я твердо убежден, что все изменения, которые может вызвать новый билль о реформе, будут весьма постепенными и чрезвычайно полезными.

Множество людей, принадлежащих к среднему классу, которые прежде голосовали редко или не голосовали вообще, будут голосовать теперь, и большая часть новых избирателей будет в общем относиться к своим обязанностям более разумно и будет более серьезно стремиться направить их к общему благу, нежели самоуверенная публика, распевающая «Правь, Британия», «Наша славная старая англиканская церковь» и иже с ними.

Если я смогу когда-либо быть полезным кому-либо из Ваших друзей, едущих на родину, сообщите мне. Я буду искренне рад любой возможности доказать, что моя сердечная преданность Вам — не одни лишь пустые слова.

Гэдсхилл, Хайхем близ Рочестера, Кент,

среда, 26 августа 1868 г.

Дорогой Сэржа,

Я был очень обрадован, получив несколько дней тому назад Ваше письмо.

Холодная американская зима (редкое явление даже для этого сурового климата) и напряженная работа были для меня тяжелым испытанием. Невралгия и простуды осаждали меня либо поочередно, либо сразу, и по ночам мне частенько приходилось очень туго. Но морское путешествие чудодейственным образом восстановило мое здоровье, и с тех пор я чувствую себя превосходно, хотя немного устал. Сейчас я готовлюсь к заключительному туру в Англии, Шотландии и Ирландии. Он начнется 6-го октября и, очевидно, продлится с небольшими перерывами до июня. Американская экспедиция сопровождалась весьма значительным пятизначным доходом, несмотря на то, что (не доверяя американским ценным бумагам) я покупал золото по курсу 142 и щедро оплачивал большой штат…

Главная тема разговоров в Англии — ужасная катастрофа с ирландским почтовым поездом. Полагают, что керосин (известный как сильное анестезирующее средство) почти мгновенно лишил несчастных обожженных людей всякой чувствительности. На моей нервной системе все еще сказываются последствия катастрофы в Стэпльхерсте, в которую я попал три года назад. У меня до сих пор бывают внезапные приступы страха, даже когда я еду в двуколке, — беспричинные, но тем не менее совершенно непреодолимые. Прежде я с легкостью правил экипажем, запряженным парой лошадей, в самых многолюдных кварталах Лондона. Теперь я не могу спокойно ездить в экипаже по здешним сельским дорогам и сомневаюсь, смогу ли когда-нибудь ездить верхом. Мой секретарь и бессменный спутник так хорошо изучил эти странные припадки, овладевающие мною в железнодорожных вагонах, что немедленно извлекает бренди, которое вызывает прилив крови к сердцу и общее повышение тонуса. Не помню, говорил ли я Вам, что после катастрофы мои часы (хронометр) перестали точно ходить. Вот почему ирландская катастрофа, естественно, вызывает в моей памяти все ужасы, которые я видел в тот день.

Единственную здешнюю новость Вы знаете не хуже меня, а именно, что страна гибнет, что церковь гибнет, и обе они так привыкли гибнуть, что будут превосходно жить дальше…

26 сентября 1868 г.

Дорогой мой Плорн,

Я пишу тебе сегодня это письмо, потому что много думаю о твоем отъезде и хочу, чтобы ты увез с собой несколько моих прощальных слов, над которыми мог бы время от времени спокойно подумать. Нет надобности говорить, что я нежно люблю тебя и что мне очень, очень тяжко с тобою расставаться. Но жизнь наполовину состоит из разлук, и эти горести должно терпеливо сносить. Меня утешает глубокая уверенность, что ты избрал наиболее подходящий для себя путь. Мне кажется, что свободная и бурная жизнь подходит тебе больше, чем какие-либо кабинетные или конторские занятия; а без этой подготовки ты не смог бы выбрать себе какое-либо другое подходящее дело.

До сих пор тебе всегда недоставало твердости, силы воли и постоянства. Вот почему я призываю тебя неуклонно стремиться к тому, чтобы как можно лучше выполнять любое дело. Я был моложе тебя, когда мне впервые пришлось зарабатывать на жизнь, и с тех пор я всегда неизменно следовал этому правилу, ни на минуту не ослабляя своей решимости.

Никогда никого не обманывай в сделках и никогда не обращайся жестоко с людьми, которые от тебя зависят. Старайся поступать с другими так, как бы ты хотел, чтобы они поступали с тобой [217], и не падай духом, если они не всегда оправдывают твои ожидания. Для тебя будет гораздо лучше, если следовать величайшему из установленных нашим Спасителем правил не удастся другим, чем если это случится с тобой.

Я дал тебе с собою Новый завет — по той же причине и с тою же надеждой, которая заставила меня написать для тебя его переложение, когда ты был ребенком; потому что это — лучшая из всех книг, какие когда-либо были или будут известны миру, и еще потому, что она излагает лучшие из всех правил, какими может руководствоваться человек, стремящийся быть честным и верным долгу. Когда твои братья один за другим уезжали из дому, я писал каждому из них те же слова, которые сейчас пишу тебе, и заклинал их руководствоваться этой книгой, отложив в сторону все человеческие толкования и измышления.

Ты, конечно, помнишь, что дома тебе никогда не докучали религиозными обрядами и пустыми формальностями. Я всегда старался не утомлять своих детей подобными вещами до тех пор, пока они не достигнут того возраста, когда смогут составить себе собственное о них мнение. Тем яснее поймешь ты теперь, что я торжественно внушаю тебе истину и красоту христианской религии в том виде, в каком она исходит от самого Христа, а также, что невозможно далеко уклониться от истинного пути, если смиренно, но усердно ей следовать.